Через две недели была свадьба. Небольшой курень Баклановых не мог вместить всех приглашенных. Родственников да знакомых родителей молодых оказалось чуть ли не полстаницы.
Был тут и почти столетний дед Ахромей, ссохшийся, сутулый. Он притулился за столом, подперев немощную грудь клюкой. От выпитой бражки глаза просветлели, в них замерцал огонек, угадывался и румянец на обросшем лице.
— А ты-ть, дедуль, как сватался? Какая была свадьба?
— Кой там! — немощно отмахнулся старик. — На кругу все было решено. — После Авдохи остались у меня на руках малолетки. Как быть?
— А что с Авдохой случилось?
— Лихоманка к бабе причепужилась. Три дня болела, а посля душа отлетела.
— Ну и как же вы, дедусь?
— А никак! По суседству вдовица жила. Мужик ейный не возвернулся с походу. Я к ней: Такось и так, Марья. Согласна? А что делать? Атаман прознал, повелел на круг итить. Вытолкнули нас в круг перед атаманом: меня да Марью…
— А где круг был?
— Круг? А там, где ноне церковь.
— А кто атаманствовал?
— Ентот… Как его? Федотка… Запамятовал… Крепкий казак. Стал я перед ним, а рядком Марья. «Ну, давай!» — командует мне атаман. Я разом на бабу накинул полу зипунишка и во весь голос: «Ты, Маруська, будь мне жана». А та ни слова в ответ. Я ее в бок: «Что молчишь-то, дура! Ответствуй!» А сам кумекаю: неужта не согласна?
Вот сраму-то будя. Только, видно, баба пришла в себя, подает голос. Тоненько так. «А ты, Ахромей Трифоныч, будь мне мужем». Вот так и сошлися…
— А что ж молодым пожелаешь ноне, дедушка? — спросил рядом сидящий казак.
— Выскажи, дед, ты-то не на завалянке сидишь, — поддел сидящий напротив бородач.
— А ты не подъелдычивай, Назар, — неожиданно для всех отреагировал Ахромей.
Опираясь на стол и клюку, он поднялся. Все притихли, выжидая, что скажет.
— Сказ мой будет короток. Главное в жизни — служба. Служба поперед всего. Не держись, Яков, за подол, а выполняй, что служба требует. Тогда будет всем хорошо. Гляди на отца, с него примерствуй. Был кочуром, а ноне почти что полковник. Служба — первейшее дело. Тебе будет хорошо, жане тоже… Вот мое слово. — Он пригубил граненый стакан и, напуская серьезность, продолжил: — Что-то горчит…
— Го-орь-рько-о, — подхватили все Ахромееву хитрость. — Го-орь-рько-о!..
Быстрокрылой птицей пролетел медовый месяц. Прошумела теплыми для молодоженов морозами зима н по особому яркой была та первая весна. А на вторую родился первенец.
Крестили его в церкви на Николин день. Отец Иоанн опустил тельце ребенка в купель, басом проговорил:
— Принимает крещение младенец Николай.
Скороговоркой произнес молитву.
— А его, батюшка, хотели Петром наречь, в честь деда, — высказала Кудиновна.
— Будет Николай, — отрезал священник.
— А по святцам как?
— Ты что, мать, прилипла! Имя сие дано в честь святого угодника. Не каждому суждена такая удача.
Как-то молодых перестрел давний соперник Якова Дмитрий Сизов. Искривил рот в улыбке:
— Поздравляю, голуби. Век вас помнить буду.
— А ты не натружай память, — ответил Яков.
— Хотел бы, да не получается. И чем это он утешил тебя? — Он тоже собирался высватать Серафиму.
— А душой, Митрий, — ответила казачка. — Она у него чистая да светлая, не то что у других.
— Ладно, запомню, — выговорил Дмитрий угрожающе.
— А ты не грозись, я ведь не турка, — не остался в долгу Яков.
— Пойдем, Яша, пойдем, — потащила его Серафима к дому.
В разгар зимы поутру к их подворью приковылял дед Силантий. Припадая на деревянную култышку, тяжело поднялся на крыльцо, не стучась, вошел в курень. Старик служил в правлении станичного атамана бессменным дежурным и рассыльным одновременно.
— Здорово ночевали! — стащил он с головы треух, ладонью причесал редкие свалявшиеся волосы, поглядел на Якова. — Ты это того, Яков, сбирайся к атаману. Нужон ему.
— Чего там?
— Бумага, сказывают, пришла. Из самого Нового Черкасска.
— Про что бумага-то?
— А кто ж ее знает. Станичный атаман приказал призвать.
— Одного меня? Иль еще кого?
— Не-е. Еще Пантелеймона Сотрикова, да Анисима Прядкина, еще Якова… Тьфу! — досадливо он сплюнул. — Ты-то и есть Яков. Совсем затуркался! Степана Путного еще требовал и Митрия Сизова. От тебя к ним и пошлепаю.
— Ладно, приду, — недовольно сказал Яков.
Казаков у атамана собралось более десятка: все, кто по разным причинам отбыли из полков на побывку.
— Так вот, казаки, — начал атаман. — Погуляли и хватит. — Служба требует вас до себя. Получена от наказного атамана бумага, в ней поведено через неделю быть казакам в полной справе на сборном месте в Персиановке. А оттель, значится, по полкам.
Первыми уходили кавказцы. К ним почему-то зачислили Сизова. Перед уходом он пришел проститься.
— Прощевайте, станичники. Не поминайте лихом.
— А почему это тебя посылают на Кавказ? Ты же должен быть в нашем полку!
— Не знаю, — замялся тот. — Видать, начальству так приспичило.
— Ну, да, приспичило, — протянул с недоверием Пантелеймон Сотников. — Кавказский край поближе, чем Дунай, вот и решил туда переметнуться.
— И вовсе нет! — сказал Степан Путний. — Не хочет Митрий ходить под началом Бакланова. Это уж точно так…
