Но мало этого поперёд бронепоезда с последней перед мостом стрелки, выдвинули обычный паровоз, с двумя груженными булыгой платформами. Едва пыхтел от натуги паровоз. Тяжеленные платформищи! Сомнения не оставалось: будут таранить. Ведь орудия с берега почти не отвечали. Единственное, секли пулемёты. За самым ближним, на зависшем над рекой парапете сидел Ваня-Унтер. Широкие крылины ферм до поры до времени прикрывали его. Переплетаясь внизу крепёжными клёпаными раскосинами, они образовали непробиваемый щит. Для пуль, конечно, а не для осколочных снарядов. Но и наступавшие по настилу моста не били — снаряды клали выше, на городских улицах. Не щадили ни кремника, ни монастырей. Полыхал открытым огнём на Ильинской улице собственный штаб, который они оставили ещё семнадцать дней назад. Дымились оружейные склады на Духовской, хотя едва ли там оставалось какое оружие. Ваня-Унтер спиной чувствовал жар на волжской, такой красивой прежде набережной; там торчали с довоенных времён разные увеселительные заведения, палатки, лавчонки — всё покорное огню. Но его не радовал даже охлаждающий, опять собравшийся дождь; он ведь хорош не только для защитников, но и для нападающих. Портить снарядами железнодорожный путь они не хотели — тогда и самим с бронепоездом не пройти на городской берег, — они готовились к решительной атаке.
Под прикрытием широких ферм моста к засевшим пулемётчикам несколько раз перебегали подносчики патронов, приносили воды, а напоследок даже фляжки, сказав:
— Полковник Перхуров на вас надеется.
— Как не надеяться, — согласился Ваня-Унтер. — Для того и сидим здесь.
Фляжку они с помощником только маленько отпили, потому что под дождь быстро темнело и зафукал парами паровоз. Ещё раз пробрался к ним нарочный с приказом:
— Полковник Перхуров велел ближе к берегу перебираться.
— Ага, — ответил Ваня-Унтер. — Переберёмся, Бог даст.
Паровоз-то уже рядом пыхтел, с натугой подпирая нагруженные булыгой платформы. А пригляделся Ваня-Унтер — за камнями на платформах и стрелки незаметно залегли.
— Ну, милой, — обнял он своего напарника, — теперь можно и побольше хлебнуть, чего её оставлять...
Напарник ещё заканчивал свой черёд, а пулемёт уже вовсю разогревался: платформы надвигались прямо на них. Путь железнодорожный лежал всего в двух метрах от ферм, штыком достанешь.
В краткий какой-то миг Ваня-Унтер глянул под настил моста на родимую Волгу, и без обиды и страха подумал: «Ну да, выпить... как не выпить... до воды-то вон как далеко!..»
Он не слышал приказов, несущихся со своего берега:
— Все, все отходят!
Он не знал и того, что полковник Перхуров не мог снять с насиженных мест и других пулемётчиков, прикрывавших мост. Вся воля немолодого уже полковника была направлена теперь на то, чтобы собрать остатки разметённых ближней артиллерией отрядов и вывести их из города. Вниз по береговой кромке Волги, к спасительным лесам...
Умельцы «Союза защиты Родины и Свободы» изготовили для Савинкова фальшивый большевистский мандат. Сейчас не было возможности ездить с паспортами богатых англичан или китайских мандаринов. Не царские времена. В Москве шли аресты. Деренталю и это с трудом удалось сделать — хоть немного обезопасить спускавшегося по Волге «Генерала террора». Эсеровского генерала! Нынешние кремлёвские бонзы знать не знали, что ЦК партии социалистов-революционеров ещё прошлым летом исключил Савинкова за связь с Корниловым. Стало быть, непримиримые эсеровские боевики не подчинялись Савинкову. Формально хотя бы... Но каждый выстрел в комиссара всё равно падал тенью на «Генерала». Что в этой несчастной стране могло происходить без его ведома? Чека — не царская охранка; уповать на Петропавловку, Шлиссельбург и даже на севастопольскую военную тюрьму не приходилось. Здесь на выстрел отвечали сотнями выстрелов. Показателен был не только разгром восстания в Рыбинске, Ярославле, Костроме, Владимире — и в самой Москве. Муром с его большевистской восточной ставкой, и тот, взятый штурмом, пришлось оставить. Правда, доктор Григорьев, руководивший там всеми делами «Союза», в полном боевом порядке вывел своих волонтёров из города и походным маршем направил их к Казани. Большевики не могли воспрепятствовать этому: слишком большой пожар возгорался на Волге. Мало Казань — Самара пала. Победа, одержанная над Перхуровым в Ярославле — силами литовцев, мадьяр, немцев, разного другого интернационального сброда, — не могла внушить большевикам уверенности. Иностранные послы всё равно сидели в Вологде. Англичане, французы, американцы хотя и не оказывали реальной помощи восставшему Поволжью — грозить с севера грозили.
