Генералиссимус. Книга 1 полностью

Военные, как самые оперативные, “взяли под козырек”, и через десять дней (а может быть, Сталин делился с ними своим замыслом и раньше) представили “наступательный вариант действий”. И если бы Сталин действительно вынашивал агрессивные планы, он должен бы согласиться с предложением Генштаба. Но в том-то и дело, что “наступательная” идея была не в смысле нападения первым, а как развитие прежней доктрины — “бить врага на его же территории, ответным ударом”. Наступление мыслилось главным образом в пропаганде, в дипломатии, в политике как намерение припугнуть, заставить задуматься уже (как было известно) изготовившегося к нападению Гитлера.

Заявление ТАСС от 14 июня 1941 года очень наглядно подтверждает это предположение, оно — последняя попытка отвести удар, даже путем закрытия глаз на неотвратимую опасность.

Геббельс, человек искушенный в пропагандистских делах, записал в дневнике такую фразу: “Сталин и его люди совершенно бездействуют. Замерли, словно кролик перед удавом”.

Эти слова свидетельствуют о плохой информированности германского руководства насчет лихорадочной энергичной наступательной деятельности Сталина в подготовке страны и армии к отражению нападения Германии. Но эти же слова разоблачают геббельсовскую пропаганду, а позднее и тех, кто, опираясь на ее материалы, кричал, что Сталин, Советский Союз первым готовился начать войну против Германии: удав, действительно, готовился и бросился первым, только “кролик” оказался не кроликом, а могучим медведем.

Заявление ТАСС от 14 мая 1941 года было не ошибкой, не “близорукостью” Сталина, а наоборот, его дальновидностью — это заявление говорило всему миру о миролюбивой политике, о желании предотвратить войну, и когда Гитлер кинул свои армии на Советский Союз, всему миру стало ясно, кто настоящий агрессор. Это заявление ТАСС ускорило создание антигитлеровской коалиции. Это заявление опрокинуло, нейтрализовало попытку германской пропаганды (да и аналитиков девяностых годов) обвинить СССР, будто он первым намеревался начать войну.

Вечером 21 июня Тимошенко и Жуков пришли к Сталину и доложили:

— К пограничникам явился немецкий фельдфебель, перебежал с той стороны, утверждает, что он наш друг и доброжелатель, поэтому сообщает: немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Сталин спросил:

— А не подбросили немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?

Всеми силами Сталин стремился оттянуть войну, он много месяцев не разрешал предпринимать каких-либо мер у западной границы, которые могли вызвать раздражение немцев, дать им предлог для начала военных действий.

Осторожность Сталина в те дни, и вообще все поступки Сталина, считались единственно правильными, все верили в его абсолютную непогрешимость. Не только возражать ему, а просто не поддерживать, не разделять того, во что верил или хотел верить Сталин, было недопустимо. Но на этот раз обстановка была настолько напряженной, что Тимошенко решился быть более настойчивым и твердо ответил:

— Нет, считаем, перебежчик говорит правду. Сталин, приказал Поскребышеву пригласить членов Политбюро. Они один за другим входили в кабинет, и каждый молча садился на свой, негласно закрепленный за ним стул. Сталин коротко пересказал членам Политбюро сообщение наркома обороны и тут же спросил:

— Что будем делать?

Все молчали. Ответил Тимошенко:

— Надо немедленно дать директиву о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность.

— Читайте, — велел Сталин, уверенный, что текст директивы уже подготовлен.

Тимошенко взглянул на Жукова, тот раскрыл папку и прочитал проект. Заслушав его, Сталин возразил:

— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем...