Женька. А я знаю, что не дашь… Я же не еврей!
Людмила. Что-о-о?! (Помолчав, брезгливо и тихо.) Какая гадость!
Женька. Почему это — гадость?! (Со смешком.) Правильно майор Зубков у нас в полку говорил: «Евреи, — говорил он, — они свое дело знают! Они и на гражданке, и на войне завсегда ближе всех к пирогу садятся!» Это уж точно!..
Он обернулся, ожидая, как обычно, смеха и возгласов одобрения. Но вагон молчит. И только нижний Женькин сосед, ефрейтор ЛАПШИН — немолодой человек с забинтованной головой — отложил в сторону письмо, которое он читал при слабом свете ночника, и с любопытством, снизу вверх, посмотрел на Женьку.
Лапшин. Точно, говоришь?! (Покачал головой.) Ах, Женька ты, Женька! Сколько тебе годков?
Женька. А это к делу не касается! (Разозлился.) Брось, Лапшин, понял?! Всякий ефрейтор будет меня учить! Не нарвись я на эту мину чёртову, я бы и сам к ноябрю ефрейтором стал! Мне майор Зубков так и сказал…
Лапшин. Опять майор Зубков?!
Женька (срываясь на крик). Опять! Да, опять! Не нравится?! Он мне заместо отца родного был, если желаешь знать! Он меня из горящего дома спас, он в полк меня записал, солдатом сделал, воевать научил!
Лапшин (сердито). Воевать он тебя, может, и научил. А думать не научил! Я вот вторую неделю с тобой еду, разговорчики твои слушаю и просто диву даюсь! За тобою ухаживают, а ты хамишь… Женщины у тебя все — бабье, ППЖ… Кикнадзе — душа любезный, Каспарян — карапет и армяшка…
Женька (чуть струсил). Да это же я в шутку, чудак-человек! Подумаешь делов — карапетом назвал?! Каспарян и не обижается… Верно, Каспарян?! У нас в полку майор Зубков не такое откалывал и…
С другого конца вагона спокойный голос отчетливо и внушительно проговорил:
— Он сукин сын, твой майор Зубков!.. Сукин сын и дурак!
Женька (он даже растерялся от ярости). Дурак? Майор Зубков — дурак?!. Это кто сказал?
Спокойный голос. Это я сказал — подполковник Захаров… И довольно. Заткнись, Женька! Дай людям спать!
Долгое молчание. Гудит поезд. Громыхают колеса.
Женька (тихо). Товарищ подполковник, вы не сердитесь! Ведь у меня ни отца, ни матери, товарищ подполковник!..
Молчание. Подавленный Женька натягивает на себя одеяло и отворачивается к стене. Лапшин улыбается, берет письмо. Людмила снова садится на табурет, возле койки Давида.
Одинцов (все глуше и глуше). Мост проедем, лесок проедем… А там и Сосновка… Стойте, остановите!.. Остановите поезд — дайте сойти!
Людмила. Что ты, Одинцов? До Сосновки еще далеко — ехать и ехать!
Одинцов. Мятою пахнет! Ах, как мятою пахнет! (Чуть приподнимается.) Девчоночки мои маленькие, парнишечки мои беленькие — здравия вам желаю!.. Ах ты, Боже ты мой, до чего же мятой, мятой, мятой отчаянно пахнет!..
Давид. Пить… Людмила! Людмила, ты здесь?
Людмила. Здесь, милый.
Давид. Людмила! Слушай, а про что он там все говорит? Там, наверху… про что?
Людмила. Вспоминает. Родные места его проезжаем. Он и вспоминает.
Давид (усмехается). Матросская тишина… У каждого непременно есть своя Матросская тишина… И не бывает так, чтобы не было… Ни черта человек не стоит, если у него нет или не было… И сколько бы он ни прошел, сколько бы ни проехал — всегда у него есть такая заветная улочка — Матросская тишина, на которой он еще не успел побывать… А я ходил по Тульчину, по Рыбаковой балке… Людмила, ты здесь?
Людмила. Здесь, Додик.
Давид. Я ходил по Тульчину, по Рыбаковой балке и хотел найти… Нет, не могу говорить!
Людмила. Как ты себя чувствуешь?
Давид. Не знаю. Очень пить хочется.
Людмила. Нельзя.
Давид. Глоток… А я помню — у тебя стихи были про глоток воды… Верно? Прочти мне.
Людмила (помедлив).
Мы пьем молоко и пьем вино,И мы с тобою не ждем беды,И мы не знаем, что нам сужденоПросить, как счастья, глоток воды!
