Похожее происходило в других областях. Под сурдинку борьбы с итогами волнений националистического толка спецгруппы «Особой комиссии» задерживали бывших активистов ОУН, участников боевок УПА, бывших эсесовцев и полицаев. Всех тех, кого по недомыслию или прямому вредительству отпустил Никита. А партия освобождалась от лиц, плывших с ней по течению в поисках карьеры. Как оказалось, быть коммунистом — это не просто таскать членский билет. Лучше меньше, да лучше!
Я дневал и ночевал в Кремле, держа руку на пульсе событий. Виктория Петровна сильно ругалась, но повлиять на меня никак не могла. Только присылала с охраной свежие сорочки и белье. Ситуация за неделю пришла в норму, мы сняли режим чрезвычайности, отдав работу на откуп спецслужбам. В Кремле вздохнули спокойней. То ли враги поторопились, то ли у них уже нет той поддержки, на которую они надеялись, то ли мы так оперативно среагировали. Но скрытых ячеек ОУН нашлось достаточно, чтобы не перестать тревожиться. Подполье оказалось довольно глубоким и распространённым. Это как мафия на Сицилии. Так что работу я прекращать был не намерен.
Как и попытаться разобраться с Хрущевым. Но посовещавшись с Грибановым и людьми Питовранова, я решил отложить это дело на потом. Перед Никитой официально извинились, но посоветовали вести себя осторожно. Мол, его так плотно оберегали от эксцессов. Хрущев, не будь дураком, возникать не стал или схитрил. Не знаю. Но очень желаю узнать. Даже используя насилие. Хотя зачем его? Вовремя вспомнил о полиграфе. Специальная лаборатория при Информбюро уже готовит к массовому производству эти аппараты. Первыми мы их используем как раз в национальных окраинах. Перед тем как принимать людей на ответственную работу. Особенно в органы. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло! Бандеровщине на Украине нанесен крайне болезненный удар. А раскол между восточной и западной частью только усилился. Не быть УССР уже такой, какой она была недавно.
— Леонид Ильич, — рядом присел Чазов, — будьте все-таки добры соблюдать постельный режим.
— Да я стараюсь.
— Вот и старайтесь дальше, — доктор хитро улыбнулся. — Я же закрываю глаза на некоторые не совсем врачебные процедуры.
Вот зараза! Это он о Светлане, медсестре, что делает мне лечебный массаж. Ну как массаж. Он массаж, и даже лечебный. Но есть нюанс. И везде-то у него глаза! Слишком много знает.
— Я понимаю вас, Евгений Иванович, но сами видите, месяц вышел непростым. Поездки, мятеж, пленум.
— Так и дальше будут какие-нибудь волнения. Надо как-то с этим жить.
— Сказал же, что постараюсь.
Чазов внимательно на меня смотрит, затем с опаской оглядывается:
— Леонид Ильич, что хотел с февраля вас просить: Там есть что?
Вскидываю глаза. А взгляд серьезный, испытывающий. Чазов один знает, что я умирал.
— Не знаю, Евгений Иванович, не успел понять.
— Но хоть что-то?
Любопытство ученого или сомнения лечащего врача в адекватности клиента?
— Как бы вам сказать… Я увидел наше страшное будущее и всем сердцем хочу его предотвратить.
А челюсть у него прямо отпала. Не ожидал от меня откровенности?
— Ыы… как?
— Каком! Это сложно объяснить. Я только у Вернадского видел возможный ответ.
Чазов задумчиво смотрит, как капает раствор, потом проверяет у меня пульс.
— Мир невероятно сложен. Но я вам верю. Потому что вы не тот Леонид Ильич.
Резко поднялся и вышел. Каков мастак! Во что он там, интересно, верит? В голову полезли всякие нехорошие мысли.
Информация к размышлению:
Георгий Корниенко, Первый заместитель министра иностранных дел СССР
