При передаче фронта новому командующему Петров сказал и об этом без всяких обиняков, даже подчеркнул очевидную целесообразность поправки, внесенной Ставкой. После его доклада были заслушаны начальник штаба, командующие родами войск, начальники служб. Тут же Иван Ефимович распрощался со всеми и отбыл.
На следующее утро новый командующий знакомился с войсками. Вместе мы выехали в 49-ю армию и просмотрели на позициях по одному полку в 290-й и 95-й стрелковых дивизиях. Оба полка производили благоприятное впечатление: были укомплектованы почти до штата, личный состав имел неплохую выучку. Однако поражало почти полное отсутствие в боевых подразделениях людей, отмеченных правительственными наградами. Орденов и медалей не получили даже те из солдат, сержантов, командиров взводов. рот и батальонов, которые воевали с первого дня войны, не раз проявляли героизм и имели по нескольку ранений. А вот в тылах награжденных наблюдалось многовато. Я, конечно, постарался сделать все, что мог, для исправления этой несправедливости.
А Захаров, как мы и ожидали, не замедлил объявить, что до него здесь все было плохо и ему-де придется долго исправлять чужие грехи. Тут же с ходу он пытался опротестовать направление главного удара в подготовляемом наступлении. Внешне доводы его казались вполне логичными: зачем, мол, заставлять войска форсировать в ходе наступления реку Проню, если у соседней 50-й армии имеется уже готовый плацдарм. Захаров настаивал на перенесении усилий фронта в полосу 50-й армии, не дав себе труда побывать на местности. А местность в районе плацдарма была выгодной для обороны противника и никак не позволяла нам в полную меру использовать главную ударную силу - артиллерию. На участке же прорыва, намеченном Петровым и одобренном Генеральным штабом, артиллерия имела возможность надежно подавить всю тактическую зону неприятельской обороны, чем вполне компенсировалась необходимость форсирования реки. Да и без того Проня не представляла здесь собой серьезной преграды. Лишь после того как были изложены все эти соображения и в категорической форме заявлено, что решение, утвержденное Ставкой, менять без ее ведома нельзя, Захаров скрепя сердце сдался.
Второй неприятный срыв произошел у него 7 июня. В этот день на командном пункте И. Т. Гришина было созвано совещание командиров корпусов и дивизий. Имелось в виду заслушать их доклады по обстановке и поставить некоторые задачи по подготовке войск и органов управления к наступлению.
Собрались в большой палатке госпитального типа. Все с повышенным интересом приглядывались к новому командующему. Г. Ф. Захаров уловил это и начал совещание с подробного рассказа своей биографии, особенно налегая на боевую практику. Потом вдруг без заметного повода пустился в рассуждения об отличии строевого совещания от собраний. Слово "строевого" было произнесено с подчеркнутым пафосом, и затем прозвучала такая тирада:
- Здесь говорить буду я, а вам надлежит только слушать и записывать мои указания.
Тут же командующий потребовал показать, на чем кто собирается вести записи. Поднялись руки с листками и потрепанными блокнотами. Г. Ф. Захаров распорядился немедленно раздать заранее заготовленные рабочие тетради и довольно пространно объяснил их значение.
Вооружившись тетрадями, все, естественно, приготовились записывать указания, но таковых не последовало. Вместо указаний командующий стал поднимать участников совещания и поочередно задавать каждому вопросы по уставам, по тактике общевойскового боя. Многие смущались, отвечали невпопад. Захаров взвинчивался все больше и больше, перешел на грубости. Атмосфера накалилась. Нужно было принимать какие-то меры. Поскольку совещание длилось уже достаточно долго, я предложил сделать перерыв.
Пока командиры, выйдя из палатки, курили и сдержанно обменивались впечатлениями, мы с Захаровым успели объясниться. Я с большим трудом убедил его, что продолжать в таком духе и тоне не следует. После перерыва он повел себя по-иному. Говорил дельно и действительно дал ряд важных указаний по подготовке к прорыву неприятельской обороны.
