Они нашли Педро на пляже. Эту ночь он провел не в пакгаузе, а здесь, на нагретом и ласковом песке, глядя на луну. Дождь перестал, а ветерок был теплый. Профессор растянулся рядом. Дора села посередине. Педро поглядел на нее искоса, ниже надвинул на лоб берет.
– Вчера ты очень помог нам с братом… – сказала она.
– Тебе надо уйти, – ответил Педро.
Дора не произнесла ни слова, но заметно опечалилась. Тогда заговорил Профессор:
– Нет, Педро. Не надо ей уходить. Она нам как мать. Честное слово, всем – как мать. – И повторил еще и еще раз: – Как мать… Как мать…
Пуля окинул их взглядом, снял берет, сел на песке. Дора смотрела на него ласково. Им она как мать. А ему она и мать, и сестра, и жена. Он сконфуженно улыбнулся ей:
– Я просто подумал, цапаться из-за тебя начнем… – Она замотала головой, но он продолжал: – А потом улучат минуту, когда нас с Профессором не будет…
Все трое засмеялись, а Профессор снова сказал:
– Теперь уже можно не бояться. Она нам как мать.
– Ладно, оставайся, – решил Педро, и Дора улыбнулась ему: он успел стать ее героем, хоть она никогда еще не думала ни о чем подобном – время не пришло. Она любила его, как сына, лишенного ласки и заботы, как старшего брата, который всегда придет на помощь, как возлюбленного, равного которому нет в целом свете.
Но Профессор заметил, как они улыбаются друг другу, и, помрачнев, повторил еще раз:
– Она нам как мать!
А помрачнел он потому, что и для него она была не матерью. И ему стала она возлюбленной.
В платье особенно не побегаешь и через забор не перепрыгнешь, а Дора ничем не хотела отличаться от «генералов». Она выпросила у Барандана штаны, которые ему подарили в каком-то богатом доме. Негритенку они были велики, и потому он согласился, а она укоротила штанины, подпоясалась веревкой, следуя негласной моде «генералов», а платье заправила в них, как рубашку. Если б не длинные золотистые волосы и не груди, ее вполне можно было бы принять за мальчишку.
В тот день, когда она в своем новом обличье предстала перед Педро, тот захохотал так, что не устоял на ногах и покатился по полу. Наконец он с трудом вымолвил:
– Ох, уморила…
Дора опечалилась, и он перестал смеяться.
– Я не желаю у вас на шее сидеть. Отныне всюду буду с вами.
Удивление Педро было безмерно:
– Это что же…
Дора спокойно глядела на него, ожидая, когда он договорит.
– …ты с нами отправишься дела делать?
– Вот именно, – отвечала она решительно.
– Да ты с ума сошла!
– Вовсе нет.
– Неужели сама не понимаешь, что это занятие не для девчонки? Мы, мужчины…
– Тоже мне мужчины! Мальчишки вы, а не мужчины!
– Но мы, по крайней мере, в брюках ходим… – только и нашелся он что возразить.
– И я тоже! – радостно воскликнула она.
Педро в замешательстве поглядел на нее, смешно ему уже не было. Потом после некоторого раздумья сказал:
– Если полиция нас возьмет, мы выкрутимся. А ты?
– И я выкручусь!
– Тебя отправят в приют. Ты даже и не знаешь, что это такое…
– И знать не хочу. Что с вами будет, то и со мной.
Педро пожал плечами, как бы говоря, что с таким упрямством совладать не может. Его дело – предупредить, а она пусть поступает как знает. Но Дора заметила, что он озабочен, и потому сказала:
– Вот увидишь, я не подведу.
– Да где это видано, чтоб девчонка путалась в такие дела?! А придется схлестнуться – ты что, в драку полезешь?!
– Необязательно мне драться. Разве мне другого дела не найдется?
Педро согласился. В глубине души он был доволен настойчивостью Доры, хотя и не знал, что из этого всего выйдет.
И вот полноправным членом шайки Дора, неотличимая от «генералов», шла с ними по улицам Баии. Теперь город уже не казался ей враждебным: она полюбила его и изучила все его улицы и закоулки, она овладела искусством вскакивать на подножку движущегося трамвая и лавировать в потоке автомобилей. Она стала ловчее самых ловких, проворней самых быстроногих. Ходили они обычно вчетвером: Дора, Педро, Большой Жоан и Профессор. Верзила-негр никуда не пускал ее одну и тенью следовал за нею, расплываясь в счастливой улыбке, когда она обращалась к нему. Он был предан ей, как пес, и не уставал удивляться ее дарованиям и талантам: ему казалось, что в храбрости она не уступит самому Педро.
– Похлеще любого парня! – с изумлением говорил он Профессору.
А тому как раз это не очень нравилось: он мечтал, чтобы Дора поглядела на него с нежностью – только не с материнским участием, как на малышей или на Вертуна с Леденчиком, и не с братским чувством, как на Большого Жоана, на Кота, на Безногого и на него самого. Профессор хотел, чтобы она поглядела на него с любовью – как на Педро, когда тот мчался по улице, удирая от полицейских, а вслед ему несся истошный крик хозяина какой-нибудь лавчонки:
– Держи его! Держи вора! Караул, грабят!
Но такие взгляды она обращала только к Педро – к нему одному, – а он и не замечал их.
Вот почему Профессор отмалчивался, когда Большой Жоан начинал расхваливать отвагу Доры.
