Тени сизые смесились, Цвет поблекнул, звук уснул — Жизнь, движенье разрешились В сумрак зыбкий, в дальный гул. Мотылька полёт незримый Слышен в воздухе ночном. Час тоски невыразимой! Всё во мне, и я во всём!.. Ф. И. Тютчев
13 июня 20## года Смирнов проснулся на острове.
Тёмное неподвижное Обское море обступало остров со всех сторон. Лето выдалось жаркое, пыльные ветки свисали с берёз как веники, огромная река Обь обмелела, навигация на ней давно уже ограничивалась плоскодонными и малыми судами, а баржи большого тоннажа, полные щебня и железобетонных изделий, тоскливо приткнулись к забитым грузами причалам.
«Сколько же я спал? Почему я опять на острове?»
Вместе с этими смутными мыслями пришло и закрепилось некое тревожное видение девы речной. Ну, да, как ещё её назвать? Речная. Генерал так её и называл, и в записях свидетелей она проходила под этим именем. А Цезий — друг, собутыльник рыжий — вообще заявил: «Деву увидишь, сразу узнаешь».
«Да как я узнаю, если никогда не встречал?»
Но Цезий твёрдо стоял на своём: узнаешь! И добавлял: её все узнают. Сфотографировать деву невозможно, не фиксируется она ни на плёнке, ни в памяти цифровика, но вот так — глазами — видели деву многие. Выплывает иногда на лодке. Что значит откуда? Никто этого не может знать. На улицах Бердска её не встречают, и в деревнях прибрежных она не зарегистрирована. Генерал Седов тоже обратил на это внимание. «Вот смотри». И показал несколько старых фотографий (значит, когда-то фиксировалась?) — дева как дева, в полосатой кофточке, ей идёт. А имя? Ну, есть некоторые предположения. Год рождения? Ну, тоже есть некоторые предположения, правда, с действительностью не совпадают.
«Вот и выяснишь, — сказал генерал. — Ты, Смирнов, в штате у меня числишься аналитиком, значит должен уметь определять пол, возраст и сущность движущегося мимо тебя существа! А тут не просто живое существо, тут дева речная. Никто её за руку не держал, но многие видели. Вот приказ тебе — разговориться, подружиться. Всё же идёт двадцать первый век, не средневековье».
Голова у Смирнова не то чтобы болела — она просто разламывалась, она томительно ныла, он не контролировал ни движений, ни мыслей своих, всё как-то сплеталось нехорошо.
А начиналось красиво.
С Федосеичем и Цезием хорошо сидели.
Костёр красиво потрескивал, нисколько не дымил.
В сухую погоду плавник сгорает без дыма, как хороший артиллерийский порох.
Сидели, говорили — о низкой воде, о засухе, о тайнах жизни, о волнующих тайнах Вселенной, о времени и человеческой душе, о девах речных и вообще о девах и о таком, что в пределы отдельной мысленно представимой Вселенной (так Цезий выразился) даже не вмещается. Цезарь при этом, как толковый предприниматель, часто отвлекался, клонил к альтернативной энергетике. Вселенная, даже мысленно представимая, позитивно клонил, она одна на всех. Я из рода шаманов, я это тонко чувствую. Со временем поставим на берегах стройные ряды ветряков, вот тебе и лампочки сияют, и полный холодильник фырчит, и воздух чист и прозрачен. Ну, а Федосеич — тот, напротив, мотал головой, как конь. Спорил, протестовал. Ну, поставим ветряки, и что? Стихнет ветер, лампочки погаснут, воздух смутится, не хочу так. Цезарь в ответ: я чувствую, всё хорошо будет, верь мне. Мы городские крыши чудесными солнечными батареями покроем. Но Федосеич опять гнул своё: солнце сядет, лампочки опять погаснут, не хочу так. Да брось! Я из рода шаманов, неумолимо клонил Цезий. Мы гидротермальные скважины начнём бить.
А если грунт поплывёт?
Короче, не вставляло Федосеича.
А потом — туман. А потом — может, сон приснился.
Но видел, видел Смирнов, как из нежного ничего, из сизоватого, призрачного ночного тумана, из чудесного невидимого смога, отдающего по всему сонному берегу смолистым дымком, — медленно выступил облупившийся нос простой деревянной лодки и речная дева — с веслом. Не открывая глаз, Смирнов сразу определил и пол, и возраст, и сущность, с этим вообще вопросов не было, — чудесная сущность.
А она спросила бестрепетно: «Алкаш?»
Он возражать не стал: «Мне бы только на тот берег!»
Дева речная подумала и кивнула: «Ну, ладно. Полезай в лодку».
Интересная, скромная. Известно, живёт без регистрации в отделе милиции. И волосы распущены, как у русалки. Ни разу не привстала, как прилипла к скамеечке, и весло в руках, только спросила:
— Ты кто?
Он ответил:
— Энтомолог.
Не хотел врать, но очень уж лицо у неё было нежное.
Удивилась: «Это как же так получается? Ты рыб изучаешь?»
