Меж тем в его душе горело девятью пламенными рунами огромное каменное колесо. Но вот по нему пробежала трещина, потом другая; фантомное колесо померкло и отделилось от колеса настоящего: тёмного и серого. Фантом начал стремительно развеиваться, словно пламя на ветру, как вдруг некая сила схватила его и потянула в сторону.
Сияющее колесо превратилось в шарик.
Шарик вошёл в ледяное яйцо.
Вспыхнул свет.
Внутри яйца вспыхнула бело-голубая девушка в позе эмбриона; её едва приоткрытые глазки мелькнули жёлтом светом и померкли, после чего яйцо снова наполнилось непроглядной белой дымкой…
Будильник грохотал по металлическому столику уже полторы минуты, пока старик, пошатываясь, пытался подняться на ноги. Но каждый раз он падал, руки его скользили по столику, и грохот так больно, так мерзко, врезался ему в уши. Линь Фан застонал… И открыл слипшиеся веки.
Мужчина приподнял голову, тяжёлую как звенящий железный шар, и осмотрелся. Вернее, попытался осмотреться: не вышло. Стояла кромешная темнота. Он, кряхтя, поднялся на свои локти, и случайно, поднимаясь, стукнулся макушкой о железный потолок. Линь Фан лежал в небольшом металлическом гнезде.
В голове мужчины гудело после сна, и это гудение наслаивалось на страшный металлический треск, который он в полудрёме спутал с будильником…
И кстати о будильнике.
Линь Фану вдруг вспомнились все события вчерашнего дня, начиная с его болезненного пробуждения. Произошло столько всего, и всё это было настолько запутанно, а во многом и бредово, что дабы прийти в себя ему даже пришлось снова уложить свою голову на плоский твёрдый матрас. Несколько минут мужчина лежал на нём и пытался размышлять; потом его нервы не выдержали, он потянулся вперёд, выбил ногой крышку своего гнезда и стал вылазить, протаскивая себя за железные поручни по бокам, на свет, откуда доносился такой мерзкий скрип.
Линь Фан вылез, выпрямил спину и осмотрелся ещё раз. Всё ещё было темно. Вокруг открывалось не очень просторное металлическое помещение, полностью проржавелое. Ржавыми были пол, стены; ржавым, верно, был и потолок, но он проглядывался только едва-едва, потому что единственным источником света были тут и там расставленные цветастые светильники, питаемые духовными кристалликами. Возле светильников, особенно красных, сжимались люди в обносках, — по два-три человека. Они сидели плотно окруживши огоньки. Когда Линь Фан заметил, что при этом они открывают на свет свои ладони, и понял, что это люди так греются, его и самого пробрала дрожь — в помещении было довольно прохладно.
А потом мужчину опять передёрнуло, потому что снова его пробрал металлический скрип, такой мерзкий, как будто ему смычком водили прямо по нервам. Линь Фан выследил источник звука и обнаружил в углу помещения старика в рваном белом халате, который сидел перед старинным — в самом дурном смысле этого слова — гуцинь (1) и «играл». Играл увлечённо, с одухотворённым выражением на лице, как будто полностью отдавая себя музыке и при этом страшно фальшивя — аж уши вяли.
Линь Фан перевёл взгляд немного в сторону.
Возле старика он заметил маленькое создание, которое обнимало свои ноги и тихо сопело.
Это была девочка… Мая.
Мужчина побрёл к ним, мимо нескольких светильников, которые приятной теплотой обласкали его ноги, и встал у ребёнка за спиной. Мая была спящей. Сперва мужчина удивился и даже чутка пожалел девочку, — насколько же она была уставшей, раз смогла задремать рядом с таким ужасающим шумом, но потом она, словно отвергая его сочувствие, встрепенулась, взглянула на мужчину своими слипшимися глазами и прошептала:
— Мастер…
Прошло ещё несколько мгновений, и наконец Мая очнулась, вскочила на ноги, резко поклонилась мужчине, зашаталась и чуть не потеряла равновесия; Линь Фану пришлось её удерживать. Девочка отстранилась и сказала с улыбкой:
— Спасибо, Мастер.
— Не мастер, — заметил мужчина.
— А? — Мая захлопала глазками.
— Я тебе не «Мастер», говорю, — повторил Линь Фан и присел на землю со скрещенными ногами. Мужчина взглянул мимо девочки, на старика, с интересом рассматривая одухотворённые гримасы, которые тот корчил во время своей игры.
Мая в свою очередь и дальше продолжила стоять на ногах, совершенно сконфуженная. Потом девочка присела, неловко, и уставилась в землю. Линь Фан усмехнулся про себя, решил, что довольно над ней издеваться, и сказал:
— Я же сказал тебе, придумай другое обращение. Любое, в принципе. А то Мастер да Мастер уже в печёнках сидит.
— Мас… Как… Как скажите, Мастер! — Мая немедленно оживилась и, Линь Фан мог сказать даже и не поворачиваясь, её глазки засияли. Он поморщился и спросил:
— Сколько я спал?
— А… Час, наверное, — сказала девочка.
— Час, значит мы только взлетели… — Линь Фан понял, почему у него так гудела голова. Всего лишь час сна после такого денёчка был той ещё пыткой. Это как с пивом. Если дать один глаточек, а потом забрать бутылку, то всё горло будет ныть от обиды.
