Свет настенных ламп высвечивает волнистую кромку его волос, образуя подобие нимба, его оливковая кожа светится теплым золотистым сиянием, глаза завораживают цветом весенней листвы. Я чувствую, как разрумяниваются мои щеки. Хорошо, продолжай в том же духе. В нем течет испанская кровь, но едва заметная раскосость глаз и изящный изгиб бровей свидетельствуют и о капле азиатской крови. Как и у Дэя. Мое внимание вдруг рассеивается, и я вижу только себя и Дэя, наш поцелуй в душевой в Вегасе. Я вспоминаю его голую грудь, его губы на моей шее, его дурманящий вызов — рядом со всем этим Анден бледнеет. Едва заметный румянец на моих щеках переходит в пожар.
Президент склоняет набок голову и улыбается. Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Слава богу, я все еще умею добиться той реакции, которая мне требуется.
— Вы задавались вопросом, почему Республика столь снисходительна к вашему предательству? — спрашивает Анден, поигрывая вилкой. — Любого другого уже давно казнили бы. Но не вас.
Он выпрямляется на своем стуле.
— Республика наблюдала за вами с того самого дня, как вы получили идеальные полторы тысячи баллов на Испытаниях. Мне известно о ваших баллах и достижениях на тренировках в Дрейке. Несколько конгрессменов прочили вам политическую карьеру, еще когда вы были на первом курсе, но в конечном счете решили, что вам больше подойдет военная служба, потому что стоит на вас посмотреть, сразу видно — офицер. Вы знаменитость во внутренних кругах. Ваш приговор за предательство стал бы колоссальной потерей для Республики.
Знает ли Анден, как убили моих родителей и Метиаса? Знает ли, что нелояльность стоила им жизни? Неужели Республика настолько ценит меня, что не решается казнить, несмотря на преступление и наследственность?
— Как вы могли видеть меня в кампусе Дрейка? — спрашиваю я. — Не помню, чтобы вы посещали университет.
Анден втыкает вилку в пальмовую сердцевину на своей тарелке.
— Нет-нет. Вы и не должны были знать.
Я недоуменно морщусь.
— Так вы… учились в Дрейке одновременно со мной?
— Я учился под другим именем, — кивает Анден. — Когда вы в двенадцать появились в университете, мне было семнадцать — второй курс. Мы все, конечно, много слышали о вас. И о ваших шалостях.
Он улыбается, и в его глазах загораются озорные искорки.
Сын Президента разгуливал вместе с нами по кампусу, а я даже не подозревала. Я раздуваюсь от гордости при мысли, что глава Республики приметил меня еще в университете. Потом встряхиваю головой, чувствуя себя виноватой за то, что мне приятно его внимание.
— Надеюсь, вы не только плохое обо мне слышали.
— Нет, не только, — смеется Анден, и на его левой щеке появляется ямочка.
Его веселость успокаивает. Даже я не могу сдержать улыбку:
— Отметки у меня были хорошие, но я уверена: секретарь декана вздохнула с облегчением, когда я перестала осаждать ее кабинет.
— Мисс Уитакер? — Анден покачивает головой.
На несколько мгновений он прогоняет с лица официозное выражение и игнорирует этикет — откидывается на спинку стула и описывает круги вилкой.
— Меня тоже вызывали к ней в кабинет. Забавно — она и понятия не имела, кто я. У меня были неприятности, потому что я на занятиях подменил тяжелые учебные винтовки на муляжи из пены.
— Так это были вы?! — восклицаю я.
Я хорошо помню тот случай. Первый курс, зал для тренировок. Винтовки из пены казались совсем настоящими. Студенты одновременно нагибались, чтобы поднять тяжелые винтовки и отрывали их от пола с такой легкостью, что половина падала на спину. Воспоминание вызывает у меня искренний смех.
— Блестяще! Капитан, проводивший занятия, был зол, как черт.
— Каждому во время учебы хотя бы раз нужно попасться на чем-то. — Анден усмехается и барабанит пальцами по бокалу. — Но вы, кажется, были главным зачинщиком всех проказ. Это вы как-то раз объявили ложную тревогу и всю нашу группу эвакуировали?
— Да. История Республики, параграф триста два. — В порыве смущения я пытаюсь потереть шею, но кандалы мешают. — Старшекурсник, сидевший рядом со мной, сказал, что я ни за что не попаду из его учебной винтовки по рукоятке пожарной тревоги.
— Ага. Я вижу, вы всегда делаете правильный выбор.
— Я была первокурсницей. Признаю, еще совсем зеленой, — отвечаю я.
— Не соглашусь. С учетом всего я бы сказал, вы были намного старше своего возраста. — Он улыбается, и мои щеки опять розовеют. — У вас самообладание человека гораздо старше пятнадцати лет. Я был рад увидеть вас наконец на том торжественном приеме.
Неужели я и в самом деле сижу здесь с Президентом и вспоминаю давние университетские деньки? Сюр какой-то. Я ошеломлена тем, как легко течет беседа с Анденом, как легко обсуждать с ним знакомые вещи в то время, когда столько необычного происходит в моей жизни; как приятно вести беседу, в которой я не боюсь случайно обидеть кого-нибудь бездумным замечанием о студенческой жизни.
Потом я вспоминаю, почему здесь оказалась. Еда теряет вкус. Это все ради Дэя. Негодование охватывает меня, хотя я и понимаю, что повода нет. Нет? Готова ли я в самом деле убить кого-то ради Дэя?
