Академик довольно долго провожал взглядом фигуру Гая, высокую, тощую, вконец сломленную своими выводами и заключениями, и главное, полностью одинокую в этом мире. И в этой фигуре он, наконец, увидел родственную себе душу, которая могла его понять. В этот миг Альберту показалось всё таким мелочным и ничтожным, что он даже и не знал, чтобы тут можно сделать… И кто же всё-таки знает, что будет у них впереди?
И, наверное, самое лучшее, к чему мог прийти Альберт, было именно то, что надо идти по жизни с гордо поднятой головой. Надо довольствоваться лишь одним настоящим, ибо оно краткое, как дым, и мгновенно перетекает в прошлое…
Возвращение своего старого соседа домой Николас встретил просто неслыханной радостью. Все его горести остались позади, и он даже смог простить Гаю тот разговор в кругу старых товарищей. В конце концов, даже такой человек, как Гай, имел право хоть раз в жизни слить все свои страдания наружу. Прежний Гай обрёл себя дома. Как это странно не звучит…
- А! – видно было, как он притворно нахмурил брови. – Устроил тут такой кавардак, что и подумать плохо. Просто сил нет, и всё тебе тут. Нет, ну кто так ставит сковородки? Они же должны стоять строго по периметру столешницы, а то нет, не будет тебе удачи, Фэн-шуй говорит. Так, а куда ты переставил мою соль? Ах, на буфет? Ты думаешь, твои гости захотят налить себе в солянку виски или что-то в этом роде? Тогда ты ошибаешься!
Гай ещё долго распекал его в подобном стиле, но было видно, что сегодня он радостен, как никогда. Поэтому все его замечания обошлись без привычной язвительности и сарказма, которые особенно проявились в последнее время. В конце концов, установив свой порядок, Гай довольно присел на стул и внимательно стал поглядывать на Николаса. Так он несколько секунд собирался с мыслями, после чего поспешил задать первый пришедший ему на ум вопрос:
- Так что, Вингерфельдт изобрёл свою лампочку? Эх, я ведь так давно не читал газет.
- Так что же ты читал тогда? – удивился Николас, зная, что тот не читать просто не может.
- Да вот. Всякую дребедень в физическом стиле, просто техническом. В общем, сюжет этих произведений завораживающий, главное, не предсказуемый, и что самое интересное, в них нет единого главного героя. Представляешь, как интересно такое читать?
- Что это тебя так потянуло в эту сторону? – продолжал допрашивать Николас, а затем вдруг вспомнил о вопросе Гая. – Да, лампочку изобрели. Но дядя Алекс по-прежнему говорит, что у них много работы.
- Изобрели всё-таки? – пролепетал с вожделением Гай. – Ну и слава Богу! У этого тирана Вингерфельдта всегда много работы. «Жизнь так коротка, что надо торопиться». Впрочем, это положительная черта его характера, зато, поэтому сейчас у него так много патентов.
- Заметь, - усмехнулся Николас, скрестив руки на груди. – Столько же патентов и у вымышленных изобретателей, шарлатанов по типу Кили.
- Тем не менее, известный миллионер Астор финансирует именно его, а не более какого-то перспективного изобретателя, заметь. Гораздо больше мне нравится изобретение одного умника, ей-богу, не помню имени, - в общем, кладёшь в его изобретение бумагу, а взамен получаешь двадцати пятидолларовые хрустящие купюры. Правда, посадили его за это. Как это там говорится? Государство не любит конкурентов, что-то вроде того.
Николас усмехнулся этой весёленькой истории, которые так любил коллекционировать Гай. А последний в это время решил полностью предаться отдыху, прикрыв глаза, и погрузившись куда-то очень далеко, куда Николасу не было входа. Эта мелкая беседа немного оживила долго пустовавшее помещение, да и всю квартиру в принципе. Ведь Николас возвращался сюда поздно, потому как был завален доверху своими книгами и заботами.
А потом прибавилась ещё одна. Его деньги кончились на учёбу, и предстоял весьма трудный выбор, который состоял, правда, из одного составляющего: бросить учёбу в этом университете. Сбережений семьи не было вовсе. А работа в компании Вингерфельдта пока оплачивалась недорого: на тот миг восемнадцать долларов (именно долларов, ибо так легче будет показать соразмерность денежных единиц, получаемых за работу). За низкую и тяжёлую работу (копание канав для прокладки кабелей) платили два доллара, чтобы снимать жильё, элементарно, в одну комнату, платили четыре-пять долларов неделю. Двенадцать долларов платили начинающим актёрам, и в общем-то, жизнь была весьма и весьма дешёва в те года.
Но Николас всё не решался сделать этот выбор. Он всё откладывал, хотя чувствовал, что не может сводить концы с концами. Конечно, Гай – это чертовски славный малый, но за него он платить не будет, и вряд ли давать в долг. В этом мире каждый был сам за себя, и этим, пожалуй, всё сказано. А проблема оставалась чёрным грузом висеть на шее Николаса.
