— Я злой и страшный серый волк! Я в поросятах знаю толк! Р-р-р!…
— Мам, он меня пуга-аит!
— А ты не бойся.
— А когда начнется-то? — Хохлов съел все бутерброды со второго блюда и вопросительно посмотрел на Арину.
Примечательно, что она ответила вовсе не на вопрос, а на взгляд.
— Хватит, — сказала она решительно. — Лопнешь.
— Я?! — поразился Хохлов. — Я не лопну! Что тут было есть-то! Какие-то кнопки, а не бутерброды.
— Мить, ты можешь сколько влезет есть, — вступил Степка. — Ты же не танцуешь!
— Ма-ам, он щиплется!
— Где?!
— Под столом!
— У него сейчас выступление, малыш. Он просто волнуется.
— Я не волнуюсь! — провозгласил Степка. — Вот нисколечко не волнуюсь.
В это самое время на танцпол вышел нарядный худощавый человек с пробором в набриолиненных волосах, долго возился с аппаратурой, стучал по микрофону и что-то неслышно говорил звукорежиссеру. Затем он шикарно расшаркался на все стороны, провозгласил неизменное:
— Добрый вечер, дамы и господа!
И объявил, что показательные выступления танцоров в возрастной группе такой-то начинаются!
Аплодисменты, туш!…
Музыка загремела, все куда-то побежали, как будто поднятые внезапным ураганом, но быстро остановились и расселись по местам. Дети куда-то пропали, и Растрепка наконец вывернулся из рук Ольги и уселся на свободный стул с гордым и взрослым видом.
Хохлов искоса посмотрел на него.
Потом еще взглянул, прикидывая, спросить или не спрашивать, и решил, что сейчас самое подходящее время.
Растрепка занят и не почувствует никакого подвоха.
Хохлов быстро прикурил и подвинул к себе пепельницу. И наклонился к малышу. Он волновался, потому что от Растрепки сейчас зависело практически все — его, хохловская, теория не стоит выеденного яйца без Растрепки! Если малыш скажет совсем не то, что думает Хохлов, значит, конец. Нужно начинать все сначала.
— Растреп, — доверительно сказал он малышу на ухо, — ты зачем из окна пепельницу выбросил? Ты же знаешь, что пепельницами не играют, в них курят!
Шоколадные глазищи в длинных девичьих ресницах распахнулись еще шире и уставились на Хохлова.
Ох, какие глаза!… Всем девчонкам погибель, а не глаза! У парня не должно быть таких глаз. И танцами парень заниматься не должен! Он должен быть в меру грязный, может быть, с синяком, и играть в хоккей на площадке во дворе!
— Растреп?…
Малыш слез со стула, деловито придвинул его поближе к дяде, забрался обратно, стал на колени и обеими ручками обнял Хохлова за шею.
— А ты никому не яскажешь?
— Скажу, — признался Хохлов. — Придется, милый!
— Да я же не посто так игал! — Горячее детское дыхание обожгло ему ухо, и Хохлов покрепче прижал его к себе, такого маленького и все-таки уже увесистого, славно пахнущего и озабоченного.
— Хорошо. Ты не играл. А зачем ты ее кинул-то?…
— Стоб никто не куил!
— Чтоб никто не курил, понятно.
— Степка сказал, кто куит, тот умьет! Я не хочу, чтоб ты умей! Или мама чтобы умейла!
— И чтобы никто не умер от курения, ты просто выбросил пепельницу в окно, да?
Растрепка покивал. Ольга, не слышавшая ни слова, посмотрела на них.
— Вы на кухни куили! А куить вьедно!
— Я знаю, что курить вредно, мой хороший! А ты слышал, что мы разговариваем и курим, да?
Растрепка опять покивал.
— Так ведь уже поздно было!
— А я пописать посел, — объяснил Растрепка беспечно. — Я засну, а потом мне писать хочетя, и я пьесыпаюсь. Мама говоит, что я моедец! Я отучийся от пампейся!
— Ты молодец, отучился от памперса, — похвалил Хохлов. — Ты просто умница!
— А мама не будит меня югать?
— Никто тебя не будет ругать! Только ты больше пепельницами не бросайся!…
Он еще теснее прижал Растрепку к себе, вдыхая его запах, и Ольга спросила:
— Что?
— Все нормально, Оль! Все хорошо.
Растрепка перелез к ней на колени, и тут объявили Степкино выступление.
Зал зашумел и затих, из динамиков грянула музыка в стиле «латинос», и Ольга, перекрикивая музыку, объяснила, что танец называется «Пасодобль».
Какое странное слово, подумал Хохлов. Странное и очень красивое, как в сказке. Что же это за страна, где люди танцуют танец, который называется «Пасодобль»?!
Вышли танцоры, и Хохлов Степку не узнал.
Он не узнал его и даже воздуху в легкие набрал, чтобы спросить у Ольги, почему Степка не вышел, когда его объявили.
Тот, кто вышел, был вовсе не Степка. И дело даже не в нарядах, которые соответствовали слову «пасодобль» и казались немыслимо прекрасными.
Только что с ними за столом сидел самый обыкновенный пацан, который приставал к брату и задирал барышню-соседку. Пацан пил сок, булькал животом и один раз плюнул под стол, за что получил от Ольги нагоняй.
Сейчас на паркете был совершенно другой человек.
Он был взрослее и увереннее, у него появилась какая-то грация, осанка, изящество, черт возьми, и губы его улыбались сами по себе, а глаза оставались серьезными и сосредоточенными.
— Степка?! — сам у себя спросил Хохлов.
Родионовна услышала и покивала.
Барышня рядом со Степкой была прелестна и грациозна, и он управлял ею как хотел, повелевал и командовал, и по всему было видно, что он — мужчина, мачо, а она нежная, хоть и огненная, и в любую минуту готова ему подчиниться.
