Кричала в отчаянии бедная овечка, которую злая волчица заманила в свои тенета, и Лавровский конфузливо наблюдал за собой — то есть за овечкой — со стороны и в какой-то момент натянул на себя одеяло. Очень глупо кричать страшным голосом ужасные вещи, хвататься за голову и при этом сидеть на кровати без штанов!
— Дима, — сказала Ира совершенно спокойно, — ты не в себе. Ты перенервничал из-за этого, как его… Боба?
— Кузи, черт побери!
— Значит, из-за Кузи. Возьми себя в руки. Хочешь, я налью тебе валерьянки?
— Не нужна мне валерьянка!
Ему и вправду не нужна была никакая валерьянка. Он хотел, чтобы его утешали, и утешили так, чтобы бедная овечка опять поверила в то, что она ни в чем не виновата!
— Дима, что сделано, то сделано, и этого Кузю не вернешь, — продолжала Ира. — Хочешь, побудь у меня, успокойся, полежи, я тебе оставлю ключи.
— Я должен поговорить с Хохловым!
Она улыбнулась и присела на край кровати, рядом с Лавровским.
— О чем? — Она потрепала его по волосам и нежно взяла за ухо. — О том, что плохой мальчик Дима украл у своего лучшего институтского друга мешочек денежек? Ты думаешь, он тебя простит?
Лавровский отшатнулся от нее, словно она сунула ему в лицо змею.
— Ира… — начал он, и губы у него затряслись. — Как ты можешь?…
— Я? — Она пожала плечами, вытянула ногу и снизу вверх подтянула на длинной ноге чулок. — А что такое? Я, милый, теперь все, что угодно, могу тебе сказать! Мы же с тобой теперь навсегда вместе!
— Я ничего не крал! — крикнул Лавровский, именно он крикнул, а никакая не бедная овечка. — Я ничего не крал! Я не вор!
— Да что ты говоришь? — протянула она и усмехнулась. Она надевала пиджак и посматривала на себя в зеркало. — Кстати, мне не нравится твое настроение. Это не правильное настроение, Димочка, и оно меня пугает! Сделай так, чтобы оно меня больше не пугало, хорошо?
— Ира!!!
— Ну что ты шумишь? — Она собрала волосы в хвост и поморщилась, когда зацепила ими за пуговицу. — Ты хочешь, чтобы все соседи были в курсе нашей большой любви? Мне пора на работу. Я и так убежала всего на часок и начальнику ничего не сказала, девчонки обещали меня прикрыть. Хочешь, оставайся! Посмотри телевизор, кофейку попей. Ты знаешь, где у нас кофе?
Лавровский с ужасом смотрел на нее.
— И привыкай, привыкай, милый! Теперь это твой дом. — И она повела рукой вокруг.
— Это не мой дом, — выдавил Лавровский. — Как же ты не понимаешь, что я не могу!… Не могу!…
— Ты все можешь, — отрезала она и в зеркале посмотрела на него. Ее взгляд через зеркало показался ему убийственным, словно она прикидывала, как станет избавляться от его трупа. — Ты просто устал, Димочка, милый! У нас все хорошо. У нас все замечательно, а потом будет еще лучше. Мы с тобой молодцы, ну! Мы же победили!
— Я погиб, — прошептал Лавровский, взял себя руками за виски, как в театре, и зашатался из стороны в сторону. — Я погиб.
И больше всего на свете ему вдруг захотелось, чтобы ничего этого не было, чтобы все стало как прежде — когда он еще любил Светку, а Светка любила его, когда она носила свитера с высоким гордом и пела про солнышко лесное. Ему захотелось домой, на родной, привычный, уютный диван, и чтобы Светка подумала, что он заболел, и приносила бы ему питье в привычной кружке с желтым цветком на боку, чтобы жалела его, а он бы все-все ей рассказал, и вдвоем они бы уж придумали, как им жить дальше!…
Впрочем, все это глупости.
Нельзя вернуть то, чего нет, а стать Пилюгиным он не может!… И сейчас у него есть только это — холодная чужая женщина с ярко накрашенным ртом и взглядом несостоявшегося убийцы, крохотная чужая квартирка, заваленная барахлом, темная комнатка с голым замерзшим тополем за давно не мытым стеклом и сознание того, что он совершил непоправимое, страшное. И все родное и хорошее, что было когда-то, теперь… не его!
— Димочка, ты мне надоел, — заявила Ира. — Прекрати истерику. Если не хочешь оставаться, надевай штаны, и я тебя отвезу к твоей дуре-женушке. Только учти, что долго я этого не потерплю, хватит с меня. Побаловались, надо и по-человечески пожить!
— Что значит по-человечески? — зачем-то спросил Лавровский.
— А то и значит. — Она швырнула в него брюками так, что они попали прямо ему в физиономию. — Мне уже двадцать восемь, и я только один раз замуж сходила! В девках куковать до старости неохота, а теперь я невеста с приданым, да, Димочка? Так что ты или женись, или, милый мой, выметайся из моей жизни навсегда. Понял, солнышко? Или еще раз объяснить?
— Ира! Я… не могу. Я должен с Хохловым…
