— Да ты проводи аналогии-то, проводи, с банкиром, у которого камушки тиснули! Родиной ничего не стоило у тебя ключики из кармана взять и сообщнику на лестницу вынести. Пока он дубликаты делает, ты у нее культурно отдыхаешь, и она тебя всячески привечает, подливает, подкладывает, угощает! А когда он их сделал — раз, и условный звоночек в дверь, как будто соседка за солью пришла. Ключики тебе в карман возвращаются, а у ребят радужная перспектива открывается! Подходит в качестве рабочей гипотезы, как говаривал старик Шерлок наш Холмс?
Нет, — сказал Хохлов злобно.
Злобно именно потому, что все гладко выходило. И очень похоже на правду.
На правду, которая была решительно, абсолютно невозможна!
— Почему? — удивился бездушный профессионал Никоненко.
— А зачем они Кузю убили?
— Чтобы не делиться.
— А зачем во дворе у Пилюгиных?
— Чтобы подозрения от себя отвести! Пилюгин с Кузминым все время ссорился, так? Так. Все об этом знали, так? Так. Вечером, когда ты у них гостил, пепельница, впоследствии обнаруженная на месте преступления, имела место быть, или ты не запомнил?
— Была, я в нее пепел тряс, — подтвердил Хохлов.
Больше всего на свете ему хотелось, чтобы подполковник заткнулся и не сказал больше ни слова. Хорошо бы немота поразила его навечно.
— Значит, Кузмин вполне мог ее прихватить с собой.
— Зачем?! Чтобы оставить на месте собственного убийства?
— Родина могла его убедить, что просто необходимо избавиться от третьего, а пепельница нужна все затем же — чтобы подкинуть ее на место преступления и невинного человека подставить, Пилюгина твоего! Але, Митяй! Ты чего молчишь? Але!!
— Игорь Владимирович, — сказал Хохлов очень твердо. — Этого быть не может. Ну, просто потому, что не может быть, и все.
Никоненко не стал восклицать, что Хохлов говорит так от слабодушия и недостаточной подкованности в вопросах криминологии.
Он какое-то время помолчал, а потом посоветовал серьезно:
— Бросай ты это дело, Митяй. Оставь все как есть. Даже если твоего Пилюгина до суда доведут, адвокат обвинение в клочки порвет. Деньги… ну, жалко, конечно, но ты еще заработаешь!
— Игорь, я не могу бросить!
— Тогда надо наплевать на все и думать не так, как тебе хочется, а так, как тебе подсказывают факты и логика. Факты, логика и интуиция. Понял, Митяй?…
Хохлов молчал.
— Чего молчишь-то? Спроси меня еще о чем-нибудь, я тебе отвечу!
Хохлов помолчал, а потом спросил:
— Тебе, Игорь Владимирович, щенок не нужен?
— Какой… щенок?
— У меня большой выбор, — продолжал Хохлов, — из трех штук.
— Ну, ты даешь, Митяй! — фыркнул большой милицейский начальник. — А порода какая?
— А никакая. Подзаборная. Но очень здоровые, как лошади.
Милицейский начальник еще немного пофыркал.
— Ну, оставь мне одного, что ли, — сказал он задумчиво. — Мне Витася обещал, но у него элитные, высшее общество, и когда будут, неизвестно, а я бы взял. Участок-то мы прикупили, так Буран один не справляется!
Бураном звали подполковничью собаку, и была она необыкновенного ума и повышенной лохматости. Никоненко был уверен, что его Буран — нечто среднее между академиком и профессором и на порядок выше доктора наук. В молодости Буран научился пить кофе — вылизывал его из чашки вместе с гущей — и открывать двери: ставил лапу, наваливался тушей и входил в любую дверь. Подполковник мечтал научить его курить сигары, чтобы коротать с ним перед камином зимние вечера.
— Так мы приедем с Алинкой за щенком! И вот еще что мне скажи, какое отделение дело ведет?
— Наше городское ОВД, или как оно называется?…
— Так и называется. Я сейчас туда позвоню, Митяй! Попрошу, чтобы другана твоего долго не мариновали и не прессовали особенно. Хотя мне в это дело лезть тоже не с руки, ты пойми! Мы московские, а то областные!… И ты в самодеятельность не ударяйся! Я понимаю, тебя за живое задело, но не сможешь ты.
— Я смогу, — сказал Хохлов, нажал кнопку отбоя и хотел было бросить телефон в стену, чтобы больше не попадался на глаза, но пожалел и аккуратно положил его в пепельницу.
Зря он позвонил Никоненко! Надеялся, что тот, как герой мультфильма, тотчас же явится на помощь, закричит: «Спасатели, вперед!» — и возьмет на себя все сложности нынешней хохловской жизни. Он даже представлял себе, как спасенный, благодарный и немного растерянный Димон приезжает к нему, Хохлову, домой вместе с Ольгой, и они сидят у него на диване, целуются, а Хохлов рассказывает, как непросто ему было разобраться во всей этой чертовщине, но он все-таки разобрался. Димон совершенно оглушен его благородством, лезет со словоизлияниями, а величественный Хохлов говорит что-то вроде «на моем месте так поступил бы каждый» или «на то и друзья, чтобы выручать их из беды»!
Ничего не выйдет. Спасатели не торопятся, а если и прибудут, вряд ли им удастся восстановить мир в том самом виде, в каком он существовал до катастрофы. Да они и не станут восстанавливать! Они лишь разгребут завалы и вытащат из-под них живых и мертвых.
Интересно, каким к тому времени окажется сам Хохлов, живым или мертвым?
