Даже в припадке буйного помешательства она не могла назвать человека в два раза старше себя на «ты»! Она захлопнула дверь, но через секунду снова ее распахнула и еще крикнула вслед соседкиной спине, чтобы никто не смел вообще приближаться к ее квартире, и только после этого вернулась за стол и жадно доела подостывшие за время схватки макароны.
Странное дело, но от стычки ей вдруг полегчало, словно вскрылся какой-то нарыв, и все еще больно, но понятно, что уже отпустило и дальше будет заживать.
Когда в дверь снова позвонили, Арина Родина взялась двумя руками за стол, некоторое время постояла и потом вытащила из ящика половник.
В случае чего, решила она, съезжу ей половником. По шиньону не больно, зато какой эффект!…
С половником в руке, очень решительная, она прошагала к двери и наотмашь распахнула ее.
— Черт тебя побери, Родионовна!
— А?!
— Бэ! Ты мне чуть в глаз не дала!
На площадке стоял Хохлов, только в последнюю минуту успевший избежать рокового удара судьбы. В руке у него были три жухлые гвоздички, обернутые целлофаном.
— Хохлов?! Откуда ты взялся?!
— От верблюда, — ответил Хохлов. Он отводил глаза, и лицо у него было странным. — Почему ты с половником?
— По кочану, — сказала Арина. — Ты же уехал.
— Я приехал.
Она ничего не понимала. То есть она совершенно искренне ничего не понимала, он видел это абсолютно точно. Надо же быть такой идиоткой!…
— Ну?
— Что — ну?
— Мне можно войти? — И он показал жухлыми гвоздичками на дверь.
— Ах да! — спохватилась Родионовна. — Просто я думала, что это соседка… А ты… проходи… Проходи, Митя!
И он прошел. Она вошла за ним, закрыла дверь и естественным движением сунула половник на полочку под зеркалом, как будто там ему было самое место.
После этого она покосилась на него, растерянно потерла щеки и спросила:
— А ты… чего приехал?
Хохлов стащил ботинки и подал ей букетик.
— Это тебе. Только они, наверное, замерзли. Хотя баба, которая их продавала, сказала, что в тепле отойдут. Но я бы ей не очень верил, потому что она была совершенно пьяная.
— Спасибо, — растерянно сказала Арина и приняла гвоздички. — Холодно на улице?
— Ужас.
Цветы были сморщенные и почерневшие по краям.
— Сейчас я найду вазу, поставлю их и сварю тебе кофе. У меня совершенно нет еды, потому что я думала, что успею в магазин, и мы уехали, а потом… Сейчас, я только цветы поставлю…
— Выкинь их в помойку, — посоветовал Хохлов, взял ее за щеки и поцеловал глубоко и бестрепетно, и еще сильно, и страстно, и горячо, несмотря на холодные с мороза губы, и еще как-то очень уверенно и вкусно.
— Это все не правильно, — сказал он потом. — Давай сначала.
— Что?
— Все. Давай сначала все.
Арина обнимала его, и целлофановый пакетик от гвоздик шуршал по его свитеру, и Хохлов повернулся, вынул пакет у нее из рук и аккуратно пристроил рядом с половником.
Она смотрела на него, и он видел, как у нее расширяются зрачки.
— Все дело в том, что ты старый друг, — сказал он приглушенно.
— Я друг, — согласилась она, — Конечно, не очень старый, но уже пожилой.
— Вот именно.
И он опять поцеловал ее. Гвоздички теперь не мешали, и она обнимала его изо всех сил.
— Я думала, все кончилось.
— Что ты, — удивился он. — Еще ничего не начиналось. То есть началось, но… как-то не так, как мне хотелось.
— Это из-за меня, да? — спросила она и потерлась о него носом. — Я все испортила, да?
— Ты испортила мне жизнь, — пожаловался Хохлов. — Давно. Когда собралась замуж за Кузю. Или еще немного раньше, когда твоя бабушка пекла лепешки, а я тебя учил… постой, чему я тебя здесь учил? Теории вероятностей?
— Теории функции комплексного переменного.
— Точно, — подтвердил Хохлов с удовольствием, будто она сказала ему что-то очень приятное. — Точно. Так и есть.
Он прижимал Арину к себе, гладил по спине, и ей казалось, что его большая рука обнимает ее всю, словно он держит ее на ладони, закрывая со всех сторон, и это было странное чувство.
— Хохлов, — вдруг спросила она, — ты уверен, что тебе нужна именно я? А? Уверен?
Он неспешно целовал ее в висок и, оторвавшись, велел:
— Не задавай идиотских вопросов!
«Хорошо, — подумала она с замирающим восторгом. От виска, в который он ее целовал, мурашки шли по всей голове, даже макушку пощипывало. — Как скажешь. Я не буду задавать тебе глупых вопросов. Я не буду делать ничего такого, что не понравилось бы тебе. Я буду просто чувствовать, впитывать, ловить каждое мгновение, и пропади оно все пропадом!… Я слишком долго ждала. Или не ждала, а только сейчас придумала, что ждала именно его, с его пожухлыми гвоздичками, холодными губами, твердой шершавой щекой и запахом мороза и какого-то сложного одеколона?…»
Раньше все было не правильно, а сейчас стало правильно, неловкость, которая почти не давала ей дышать в первый раз, вдруг вся куда-то делась, и она стала ласкаться к нему так, как никогда и ни к кому не ласкалась.
