— Папа никого не убивал, — повторила Ольга. — Никого! Наш папа самый лучший человек на свете, и он не убивает своих друзей.
— Мам, давай я домой вернусь, а? Забери меня от бабушки, ну пожалуйста! Я буду тебе помогать, ухаживать за тобой буду! Я тебе чай стану греть! Забери меня домой, мама!
— Пока не могу, — твердо сказала Ольга.
— Почему?!
— Потому что не могу. — Невозможно было признаться сыну, что в любой момент милиция может устроить у них в доме обыск! Она точно не знала, но ей казалось, что такое вполне может произойти.
— Мама! — крикнул Степка.
— А когда вы приедете, у нас дома вас будет ждать сюрприз, — торопливо добавила Ольга, чтобы хоть чем-нибудь его отвлечь. — Очень приятный.
Степка вздохнул, совершенно как взрослый.
— Эх, мама, мама!.. — с горечью пробормотал он. — Ты меня утешаешь, будто я Растрепка! А я взрослый человек.
— Я знаю.
Сзади засигналили, взметнулся снег, и какая-то здоровенная машина проползла мимо. Водитель в окно грозил ей кулаком и неслышно ругался. Ольга от него отвернулась.
— И я еще хотел тебе сказать, мам… — Сын опять совершенно по-взрослому вздохнул, собираясь с мыслями. — Я хотел сказать, что, если папу посадят в тюрьму, я тогда тоже пойду и сяду в тюрьму!
— Степан!
— Нет, ты не волнуйся, мам. Я в Интернете прочитал, что бывают такие колонии, где можно жить с детьми. Если его посадят в такую колонию…
— Степа, прекрати! — Она все-таки не выдержала, голос сорвался. — Прекрати сейчас же! Никто никого никуда не сажает! Не нужно тебе ни в какую колонию! Папа ни в чем не виноват, и скоро его выпустят.
— То-очно?
— Да. Точно.
И она осторожно выключила телефон.
«Господи, помоги мне! Отец в тюрьме, ребенок собирается на поселение, а мать, как пить дать, готовится в разведшколу!»
Глядя в зеркало заднего вида, Ольга кое-как приткнула машину к сугробу. Надо бы еще подвинуть, но ничего не видно, и даже окно не открыть! В мороз стеклоподъемники не работают, а зеркала замерзают, вот она какая, русская зима!
Что она станет говорить комендантше, о чем ее спрашивать?! Ольга вышла из машины, перелезла через сугроб и пошла к невысокому крылечку, справа от которого помещалось забитое фанерой окно, а слева — лохматая от оторвавшихся бумажек доска объявлений. Бумажки трепетали на ветру, и казалось, что доска шевелится, сбрасывает кожу, как змея.
Ольге стало противно.
Она была здесь несколько раз, когда Кузе взбредала в голову фантазия отпраздновать свой день рождения «дома», и на уговоры поехать на природу, или к ним, или к Арине, или к Хохлову он не поддавался.
Она помнила смертную тоску длинных и темных коридоров, тесноту «холлов» — так почему-то назывались лестничные клетушки, окна, которые не мылись никогда, детские коляски в углах, запах пережаренного лука и постного масла — глухой, убогий, будто военный быт, вызывающий в своем крайнем нищенстве, выставленном напоказ.
Ведь, черт побери, окна можно помыть, вместо фанеры вставить стекло, — чай, не при Иване Грозном живем, стекло не на вес золота! — «холл» замкнуть на ключ, чтобы не лезли посторонние, с плиты сгрести многолетний жир, старые обои, отстававшие длинными языками, поотрывать и наклеить новые, в веселенький цветочек, все не так погано!..
Но нет.
Люди жили здесь годами, а некоторые и умирали тут же, в нищете и грязи, и все в ожидании «лучшей доли», которая вот-вот должна на них откуда-то свалиться, да никак не валится!
Эта общага появилась как раз тогда, когда строили коммунизм, соревновались в социалистическом соревновании, дискутировали в диспутах физиков и лириков, «работали на оборонку» и кричали: «Космос наш!!», когда полетел Гагарин. Здесь же влюблялись, женились, рожали детей. Вставали в очередь на квартиру, ожидали ее, наконец, получали «жилплощадь» в новом доме — в точно такой же хрущевской пятиэтажке, только через дорогу. Поколения менялись, одни переселялись через дорогу, другие вселялись в общагу, энтузиазм поутих, и уже не так важно стало, чей именно космос, потому что хотелось своего собственного, мещанского, презираемого, сытого счастьица, а как же иначе, люди ведь!
Пришло время кабачковой икры, плавленых сырков «Лето» под чекушку, рыбы «Ледяной», наваленной смерзшимися пластами в магазинных витринах и холодильниках, и поговорки «Самая лучшая рыба — это колбаса». В общаге горячую воду стали давать по графику и украли деревянную входную дверь, которую пришлось заменить фанерной. Подразболтался народец, подрасшатался, перестал верить в светлое завтра, зато накрепко поверил, что, если летом на своих трех сотках картошку не вырастишь, зимой будешь лапу сосать, потому что картошки этой днем с огнем не сыщешь. А круговорот все продолжался, только замедлился малость. В «новый дом» через дорогу стали переезжать реже, зато на кладбище чаще, а общага — стык двух миров или трех, а может, и четырех — оставалась незыблемой и неизменной.
