— Игорь Владимирович, — сказал Хохлов очень твердо. — Этого быть не может. Ну, просто потому, что не может быть, и все.
Никоненко не стал восклицать, что Хохлов говорит так от слабодушия и недостаточной подкованности в вопросах криминологии.
Он какое-то время помолчал, а потом посоветовал серьезно:
— Бросай ты это дело, Митяй. Оставь все как есть. Даже если твоего Пилюгина до суда доведут, адвокат обвинение в клочки порвет. Деньги… ну, жалко, конечно, но ты еще заработаешь!
— Игорь, я не могу бросить!
— Тогда надо наплевать на все и думать не так, как тебе хочется, а так, как тебе подсказывают факты и логика. Факты, логика и интуиция. Понял, Митяй?..
Хохлов молчал.
— Чего молчишь-то? Спроси меня еще о чем-нибудь, я тебе отвечу!
Хохлов помолчал, а потом спросил:
— Тебе, Игорь Владимирович, щенок не нужен?
— Какой… щенок?
— У меня большой выбор, — продолжал Хохлов, — из трех штук.
— Ну, ты даешь, Митяй! — фыркнул большой милицейский начальник. — А порода какая?
— А никакая. Подзаборная. Но очень здоровые, как лошади.
Милицейский начальник еще немного пофыркал.
— Ну, оставь мне одного, что ли, — сказал он задумчиво. — Мне Витася обещал, но у него элитные, высшее общество, и когда будут, неизвестно, а я бы взял. Участок-то мы прикупили, так Буран один не справляется!
Бураном звали подполковничью собаку, и была она необыкновенного ума и повышенной лохматости. Никоненко был уверен, что его Буран — нечто среднее между академиком и профессором и на порядок выше доктора наук. В молодости Буран научился пить кофе — вылизывал его из чашки вместе с гущей — и открывать двери: ставил лапу, наваливался тушей и входил в любую дверь. Подполковник мечтал научить его курить сигары, чтобы коротать с ним перед камином зимние вечера.
— Так мы приедем с Алинкой за щенком! И вот еще что мне скажи, какое отделение дело ведет?
— Наше городское ОВД, или как оно называется?..
— Так и называется. Я сейчас туда позвоню, Митяй! Попрошу, чтобы другана твоего долго не мариновали и не прессовали особенно. Хотя мне в это дело лезть тоже не с руки, ты пойми! Мы московские, а то областные!.. И ты в самодеятельность не ударяйся! Я понимаю, тебя за живое задело, но… не сможешь ты.
— Я смогу, — сказал Хохлов, нажал кнопку отбоя и хотел было бросить телефон в стену, чтобы больше не попадался на глаза, но пожалел и аккуратно положил его в пепельницу.
Зря он позвонил Никоненко! Надеялся, что тот, как герой мультфильма, тотчас же явится на помощь, закричит: «Спасатели, вперед!» — и возьмет на себя все сложности нынешней хохловской жизни. Он даже представлял себе, как спасенный, благодарный и немного растерянный Димон приезжает к нему, Хохлову, домой вместе с Ольгой, и они сидят у него на диване, целуются, а Хохлов рассказывает, как непросто ему было разобраться во всей этой чертовщине, но он все-таки разобрался. Димон совершенно оглушен его благородством, лезет со словоизлияниями, а величественный Хохлов говорит что-то вроде «на моем месте так поступил бы каждый» или «на то и друзья, чтобы выручать их из беды»!
Ничего не выйдет. Спасатели не торопятся, а если и прибудут, вряд ли им удастся восстановить мир в том самом виде, в каком он существовал до катастрофы. Да они и не станут восстанавливать! Они лишь разгребут завалы и вытащат из-под них живых и мертвых.
Интересно, каким к тому времени окажется сам Хохлов, живым или мертвым?
Живым — ему ничего не угрожает и вряд ли станет угрожать, если только он не вступит в рукопашную с тем самым «третьим», который украл его деньги и убил Кузю. О котором говорил Никоненко.
Мертвым — если его задавят обломки рухнувшего на голову мироздания, а из-под таких руин уж точно не выберешься никогда, и никакие спасатели не разгребут завалы.
Они дружили двадцать лет — полжизни! Не так уж и мало. Если подполковник прав, и в ограблении замешана старая подруга Родионовна, и Кузя тоже принимал участие, и вдвоем они подставили Димона, а потом Кузя был убит, и в его убийстве Арина тоже виновата, значит, эти полжизни пошли псу под хвост.
И точка.
Хохлов закинул руки за голову, отъехал вместе с креслом и положил ноги в грязных ботинках на стол, прямо на бумаги, чего никогда не делал. И стал качаться.
Тик-так, тик-так — тикали часы в углу.
Не в такт — не в такт — не в такт билось сердце.
Бросить все, уехать в Касимов на рыбалку? Забрать своих собак, всех четырех, и жить с ними в Касимове в двухэтажном домике, похожем на лабаз, с железной перекладиной на воротах, с беленым низом и деревянным верхом! Топить печку и лежать у нее под боком, в дремотном покое, ни о чем не думать и не вспоминать. Ходить к колодцу за водой по обледенелой узкой дорожке, протоптанной в сугробах, откидывать скрипучую крышку, крутить ворот, смотреть, как опускается в черную бездну промерзшая цепь с наростами тонких сосулек.
Дмитрий Хохлов никогда не думал о том, сколько места в его жизни занимают близкие ему люди. Они существовали, и все, и в этом была такая же определенность, как в том, что утром он идет на работу, а вечером домой, и на смену дню приходит ночь, и никогда не наоборот!
