Он, в частности, упомянул имя Гесса, и по свидетельству Муссолини,
Чиано, зять Муссолини, а заодно – еще и министр иностранных дел Италии, полагал, что столь сильная реакция была вызвана ущербом его престижу, а не утратой верного сподвижника в течение столь многих лет. Из разговора с Риббентропом, кстати, Чиано вынес впечатление, что накопление германских войск в Польше носит чисто оборонительный характер. Вообще-то, и Муссолини и его зять ожидали, что Гитлер потребует у них каких-то уступок в пользу Франции – режим Петена в Виши определенно вырос в глазах Берлина.
К их большому облегчению, Гитлер на эту тему с ними не заговаривал.
Вместо этого он поделился с ними своими надеждами на то, что Черчилль будет смещен и заменен кем-нибудь вроде Ллойд Джорджа, что Кипр следует оставить в покое, а вовсе не захватывать десантом с воздуха, и потом вдруг перешел к «еврейскому вопросу».
Гитлер сказал, что
Детали были поручены заботам «специальных команд» Гейдриха.
12 июня Гитлер встретился в Мюнхене с Ионом Антонеску [5]. Тот срочно прилетел из Бухареста – и вот с ним-то Гитлер поговорил более откровенно. Как-никак румынские войска предположительно через 10 дней должны были участвовать в наступлении, а их командование и понятия об этом не имело.
Антонеску просить себя не заставил.
Он был готов предоставить в распоряжение фюрера и Рейха все, чем располагает Румыния. Возвращение отнятых Бессарабии и Буковины уже было достаточным стимулом, а в придачу к этому можно было получить и новые земли в Приднестровье.
Дату наступления, правда, Гитлер ему не сообщил, но было решено, что
Сравнение Наполеона с Гитлером подразумевалось – и не к выгоде французского императора.
14 июня 1941 года Гитлер провел совещание с высшим генералитетом. В этот раз, как ни странно, он был готов не только говорить, но и слушать – и каждый из командующих армиями получил возможность высказаться.
В сумме получалось, что все они знают о численном перевесе противника, но твердо уверены в победе, ибо качество командного состава вермахта и Красной Армии просто несравнимо.
Гитлер взял слово позднее и говорил примерно час.
Он перечислил причины, по которым начинает войну. Прежде всего разгром СССР вынудит Великобританию заключить мир с Рейхом – она утратит последнюю надежду найти в Европе армию, способную послужить
Гитлер подчеркнул, что начинающаяся кампания будет борьбой против большевизма.
Следует ожидать, что русские будут отчаянно сражаться и могут последовать тяжелые бомбежки. Но Люфтваффе расчистит путь наземным войскам Германии, и худшее будет позади уже через 5–6 недель. Каждый солдат должен знать – сказал фюрер – что он бьется за то, чтобы разрушить большевизм, угрожающий поглотить Европу.
О том, что война против Англии не закончена, Гитлер не упомянул.
Через два дня после совещания с генералами Гитлер встретился с Геббельсом. У него была определенная слабость к своему министру пропаганды – возможно, в той или иной форме он видел в нем ученика. Может быть, даже младшего коллегу.
И он поговорил с ним довольно подробно.
Был упомянут Наполеон – и было сказано, что никакого сравнения с его неудавшейся русской кампанией нет и быть не может. Было добавлено, что у русских стоит на границе от 180 до 200 дивизий и что это много, но не беда, ибо вермахт много лучше и 130 дивизий будет довольно для победы. Гитлер надеялся, что все будет закончено в течение 4 месяцев.
Геббельс посмел возразить и сказал, что нет, победа будет достигнута много раньше.
Фюрер продолжал перечислять выгоды, которые принесет сокрушение России. Главным он считал то, что победа позволит сократить наконец армию и переключить промышленность на производство морских и воздушных вооружений. Пакт Молотова – Риббентропа был пятном на чести национал-социализма – и теперь это пятно будет смыто кровью.
Геббельс вышел от фюрера окрыленным.
18 июня 1941 года 200 тысяч памфлетов были отпечатаны для раздачи в войсках. 21 июня Гитлер продиктовал письмо своему главному союзнику, Бенито Муссолини.
Там было написано в частности, следующее:
