2. По данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска немецких войск, освободившихся от операции на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям.
3. СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…»
В Москве ждали реакции Берлина, но совпосольство в Германии сообщало: официальные круги полностью уклонились от ответа на заявление ТАСС, а ведь Сталин решил таким образом проверить отношение Берлина к многочисленным сообщениям на Западе о подготовке Германии к нападению на СССР. В заявлении фактически содержался призыв к Германии приступить к новым переговорам по вопросам двусторонних отношений.
Если до этого Сталин вводил в заблуждение военную элиту, то этим заявлением он затуманил сознание всего народа. Трудно придумать другой шаг, который бы так демобилизовал страну перед решающей военной схваткой с нацизмом. Фактор внезапности нападения фашисты фактически получили из рук Сталина.
А Молотов в это время чистосердечно утверждал: «Сталин вовремя разгадал коварные планы гитлеризма». (Генерал-полковник
Судя по записи в дневнике Й. Геббельса от 16.06.41,
«…оправдание ТАСС, на взгляд фюрера, — порождение страха. Сталин дрожит перед грядущими событиями… Мы организуем для себя сырье этой богатой страны. Румыния и Финляндия выступят вместе с нами…»
В тот же день, уже зная о сообщении ТАСС, Гитлер провел с командующими группами армий последнее совещание по практическому осуществлению плана «Барбаросса». Командующие доложили фюреру, что сосредоточение войск будет закончено 19 июня, а соединения ВВС первого удара перебазируются на аэродромы вблизи границ СССР к вечеру 21 июня единичными самолетами на малой высоте. Было решено начать нападение в 3.00 22 июня.
Между тем со стороны руководителей западных стран участились предупреждения об угрозе СССР от Германии. Но Сталин расценивал их как провокацию, как стремление столкнуть СССР с Германией, продолжал цепляться за старые умозаключения.
Иностранцы в Москве говорили: «Все уже устали предупреждать русских». Находившийся в Москве в годы войны шведский дипломат Сверкер Острём рассказал о мнении, имевшем в то время хождение в дипкорпусе, о том, что Сталин боялся войны с Германией:
«…Помню, что чем ближе к лету 41-го, тем больше среди дипломатов распространилось мнение, что Сталин боится Гитлера и готов уступать ему, лишь бы тот не нападал. Подтверждение этой готовности к любым уступкам мы увидели в заявлении ТАСС, кажется, от 14 июня 41-го. Как мы считали, руководители в Москве надеялись на то, что капиталистические государства передерутся и перебьют друг друга… В те месяцы у вас усиленно создавали атмосферу чуть ли не заискивания перед немцами. В спешном порядке ставили, например, любимого Гитлером Вагнера. Такие жесты в сторону Берлина кое-кого в среде дипломатов смешили, а кое-кого раздражали…»
Разумеется, любой правитель может ошибаться. Но просчеты просчетам рознь. Нелепые и непростительные промахи Сталина, особенно в оценке возможности и времени гитлеровского нападения на СССР, трудно объяснить с любой точки зрения, прежде всего с точки зрения здравого смысла.
Как записал в дневнике 21 июня 1941 года Й. Геббельс, «…Молотов попросил визита в Берлин, но получил резкий отказ». Явно запоздалый, а потому чудовищно абсурдный шаг отчаяния!
