Вообще, будущий кардинал уже тогда умел быть потрясающе убедительным дипломатом, когда хотел, и умел произвести впечатление. Во всяком случае, осенью 1508 года ему удалось довести затянувшуюся историю с обручением принцессы Мэри и наследника Габсбургов до логического финала. В Лондон прибыла испанская делегация во главе с англофилом и умницей Яном III ван Глимом, лордом Бергеном, и 17 декабря он надел на пальчик принцессы обручальное кольцо от имени того, кто в будущем заставит содрогнуться Францию и Италию, и чьей женой она никогда так и не станет. Подозреваю, что к большому своему удовольствию.
Подготовка к торжеству отнимала у Генри VII изрядную долю его сил и времени (он сам контролировал всё, вплоть до декора палат гостей), но интриговать он все-таки успевал. Теперь, когда его дочь должна была со временем надеть корону государства, простиравшегося от Испании до Польши и Венгрии, и от Неаполя до Нидерландов, слишком хитромудрый король Фердинанд стал казаться английскому королю скорее обузой, чем блестящим соратником, каким он был всего каких-то лет 8 назад. Так что пока в Лондоне были заняты празднованием обручения Мэри и развлекали послов, во Францию без всякого шума направился сэр Эдвард Вингфилд с предложением к королю Луи — почему бы им не поженить детей и не натянуть нос Фердинанду Арагонскому? Принц Гарри, по мнению его отца, прекрасно подходил для племянницы Луи, Маргарет Ангулемской.
В принципе, целью Генри VII было не столько обеспечить своего наследника супругой, в чьем прошлом не было бы ничего причудливого, вроде сохраненной в предыдущем браке девственности, сколько разрушить Камбрейскую лигу, враждебную Венеции, с которой английского короля связывали деловые интересы. Если бы Луи XII повернулся спиной к Максимилиану, с котором он уже много лет склочничал из-за Гелдерна, и пошёл против Фердинанда, то Венеция и сундуки Генри VII очень бы от этого выиграли.
Тем не менее, прибывший в Камбрей Вингфилд нашел там не только Максимилиана, Луи и папу Юлиуса II, но и страшно довольного собой Фердинанда, потиравшего загребущие ручки. Собственно, Вингфилд обнаружил, что совещание по Гелдерну было предлогом, а на самом деле совещающиеся стороны с энтузиазмом планировали погребальный обряд для величия Венеции. Введенный в курс дела, Генри VII повел в этой ситуации своеобразную игру. Во-первых, он категорически отказался в лигу вступать. Во-вторых, он немедленно проинформировал Венецию о том, что на самом деле происходит в Камбрее. В-третьих, он… ссудил Максимилиану 10 000 фунтов стерлингов.
Английский король надеялся сподвигнуть дорогого родича на отдельный пакт между Максимилианом и Венецией, но даже новые родственные отношения и большие планы не помешали ему взять у императора под обеспечение долга драгоценный камень в форме королевской лилии. При этом не стоит думать, что Генри VII совсем уж повернулся к Фердинанду спиной. Вовсе нет, его посол в Вальядолиде, например, преподнес королю Фердинанду поэму по поводу обручения английской принцессы с его внуком, и со вкусом отписал потом своему патрону, что «ваша милость может быть в полной уверенности, что для короля (Фердинанда) этот благородный брак стал источником недовольства, а не комфорта».
Отправив брачное посольство домой в январе 1509 года, Генри VII уединился в Хэнворте, и позволил себе заболеть. На этот раз, он должен был признать, началась финальная для него битва со смертью, которую он был обречен проиграть. Ничего неожиданного, к смерти он готовился последние 10 лет, так же ответственно и скрупулезно как вел свои бухгалтерские книги. Вообще, философское настроение той эпохи можно было заключить в меланхолическую фразу: «учись умирать, и ты научишься жить». Умирать народ учили философские трактаты вроде “Craft of Dying” и “Ars Moriendi”, не менее популярные тогда, чем трактаты типа «Живи и Богатей», популярны сейчас. Людям расписывали, как надо правильно признать свои прегрешения, как каяться, исправлять накосяченное, систематизировать искушения и отвергать их в правильной форме, и подводили умирающего к мысли, что умереть не так уж плохо, в конечном итоге.
Можно предположить, что и для физически измученного Генри VII смерть была скорее утешительницей, а не врагом, с которым надо сражаться, хотя вряд ли он, сражаться привыкший, смог бы уступить ей победу без боя. Тем не менее, одна из главных задач умирающего короля — это не столько процесс мысленного подведения итогов своей жизни, сколько ответственность за государство, и за то, чтобы власть перешла к наследнику престола без треволнений и брожений. Именно поэтому король нарушил свое уединение, чтобы провести с Фоксом воскресенье, хотя обычно он по воскресеньям никогда не путешествовал.
