В общем, только когда двери в приватную часовню закрылись за принцем, туда, со стороны покоев короля, вошли уходившие после обеда лорды, и объявили принцу новость. Кто знает, была ли она для него новостью, впрочем — вряд ли. Во-первых, Гарри был чрезвычайно эмоциональным молодым человеком, и любящая (и хорошо его знавшая) бабушка не допустила бы такого шока для внука. Во-вторых, король не умер скоропостижно, он угасал долгие годы, и все понимали, в какой стадии находилась его болезнь. Счет в любом случае шёл уже на дни. Поэтому Гарри преспокойно отсидел ещё в качестве принца весь парадный ужин, после чего всем присутствующим объявили о смерти короля.
После публичного оповещения присутствующих о смерти короля, для принца Гарри ничего, по сути, не изменилось. Власть осталась в руках леди Маргарет, архиепископа Уорхэма/Вохама, Ричарда Фокса, Джона Фишера, Томаса Говарда и лорда Герберта. Хотя сама по себе подготовка к коронации принца началась уже буквально на следующий день, когда Гарри перевели в королевскую резиденцию в Тауэре, где он был бы под надёжной защитой графа Оксфорда до момента, пока Генри VII будет похоронен. Одновременно, вышеупомянутые советники составили обращение к народу, в котором наступление новой эры анонсировалось в лучших традициях искусства рекламы.
Не секрет, что политика связывающих знать по рукам и ногам системой бондов, проводимая Генри VII, буквально напрашивалась на протесты после его смерти. Генри VIII, после коронации, столкнулся бы со шквалом жалоб, протестов и требований перемен, потому что каждая смена власти всегда подразумевает поиски тех, кто виноват в непопулярных решениях предыдущего режима. У советников во главе с леди Маргарет не было сомнений, что виноватыми окажутся именно они, если не сумеют подсунуть общественному мнению других обвиняемых. Кандидатов на роль козлов отпущения долго искать не пришлось: Дадли и Эмпсона люди боялись, их ненавидели, и считали повинными в бессчетном количестве трагедий, связанных со сбором задолженностей и игом штрафов. В общем, учитывая склонности и имидж принца, утвердившийся его появлениями на турнирах, новый режим был объявлен началом золотой эры рыцарских ценностей.
Обо всех этих деталях историкам стало известно из нескольких источников. Относительно хода событий — из записок Уильяма Ризли, и самое интересное в этих записках то, что после упоминания принца Гарри в связи с торжественным обедом Ордена, он не пишет о нём больше ничего. Парню было 17 лет, он был вопиюще неопытен, и, пылая энтузиазмом, он, несомненно, должен был соглашаться со всем, что ему предложат опытные и искушенные советники, во главе с любимой бабушкой (так эти опытные советники предполагали, во всяком случае). Относительно же судьбы Дадли и Эмпсона оставил свое мнение, как ни странно, Полидор Вергил, после посещения леди Маргарет в Ричмонде, с нетипичной для него прямолинейностью.
Зачистка неугодных советникам людей началась уже 24 апреля. Во дворце был арестован Генри Стаффорд, брат герцога Бэкингема. Помощник Дадли, Ричард Пейдж, был схвачен со всеми бумагами, которые у него нашли. Отряды, посланные из Ричмонда, окружили дома Эмпсона и Дадли, и вытащили из постелей их обитателей, которые тут же были арестованы и отправлены в Тауэр. Чуть позже, когда жители Лондона проснулись, им было объявлено о смерти короля и о том, кто сменит его на троне. После чего «принц, именуемый королем» проследовал через город в Тауэр в окружении своих придворных и под военной охраной. Со следующего дня он начнет подписывать бумаги как Henry R, и первой из них станет общая амнистия.
Общая амнистия нового короля всегда была довольно важным документом, хотя на наше восприятие и не содержит ничего, кроме пустой политической риторики о том, как король, не покладая рук, будет работать на благо своих подданных, соблюдая традиции и старые, добрые законы, честно и благородно. Вполне возможно, что и в начале XVI века люди особых иллюзий в отношении властей тоже не питали, но поскольку амнистия, со всеми обещаниями, была выпущена и подписана королем, она имела силу закона. Не просто так типография на Флит Стрит печатала текст объявления без остановки, пока к 26 апреля тысячи копий не стали циркулировать по Лондону, плюс экземпляры, которые вывешивали на дверях церквей для ознакомления прихожан с решениями правительства. И, в принципе, любой мог с этим обещанием в руках отправиться искать правды, и отказать такому просителю напрямик было бы весьма неумно.
Во всяком случае в Лондоне исход заключенных из тюрем собрал немало зевак и сочувствующих, что объяснялось отчасти освобождением и целых трёх бывших мэров Лондона — сэра Томаса Кесвоза (Thomas Kneseworth), который до того, как стать в 1505 году мэром, был в 1495-96 шерифом Лондона; сэра Лоуренса Элмера (Lawrence Aylmer), бывшего мэром буквально «только что», в 1508 году; и сэра Уильяма Кэйпла (William Capel), который был и шерифом Лондона в 1496 году, и мэром в 1503 году.
