– Ты простыл, да? – участливо спрашивает Градусова Люська. – Дай я рядом с тобой сяду…
– А нет, не простыл, изжарился под дождём! – злобствует Градусов.
Люська заботливо кладёт ладонь ему на лоб.
– Горячий! – с ужасом говорит она. – Таблетку надо!
Градусов с грохотом шмыгает носом. Маша идёт за таблеткой.
– Ты же утром искупался, – сюсюкает с Градусовым Люська. – Зачем же в грозу под тент не залез?
Градусов молчит – скорбно и гордо.
– У тебя одежда сухая есть? – допытывается Люська, щупая его плечи и коленки. – Дать тебе мой свитер?
– Вот такой, да? – Градусов двумя щепотями оттягивает грудь на своей тельняшке. – Не надо!
Борман, видя всё это, мрачнеет на глазах.
– А-а, давайте водки выпьем! – отчаянно предлагает он.
Никто не отказывается. Борман угрюмо глядит в костёр.
– Ну и хрен с вами со всеми! – вдруг в отчаяньи говорит он, швыряет тарелку, которую приготовил под суп, и уходит в палатку.
– Люська, ты – переходящее красное знамя, – говорю я.
– Где? – удивляется Люська.
Маша и Овечкин усмехаются. Градусов скрежещет зубами.
– Географ, я тебя задушу ночью, – предупреждает он. – Н-нафиг!
На старых досках суп сварился необыкновенно быстро. Чебыкин разлил всем по тарелкам, Тютину – в тарелку Бормана, а котёл сразу залил водой и повесил греться, чтобы отмыть.
Пьём чай. На заварку не поскупились. Чай ядреный, духовитый.
– Маш, может, пойдём спать? – после чая тихо зовет Овечкин.
– Иди, – пожимает плечами Маша. – А я ещё останусь. Хочу побыть у костра. Сегодня ведь последняя ночь…
Овечкин, как и Борман, угрюмо молчит, а потом встаёт и уходит. Сегодня у нас палатка – приют обиженных.
Последняя ночь… Зря Маша произнесла эти слова. Как приговор огласила.
Отцы ничего не говорят, дуют в горячие кружки. В темноте раздаётся деревянное бренчание. Появляется Тютин, притащивший кучу досок. Он вываливает их в костёр и гнусавит:
– Уже жрёте, да?.. А я чуть не помер, такая страхотища!.. Да-а, вам смешно, – он наливает себе суп и берёт хлеб. – Даже суп остыл, пока я там шароперился, – ноет он, орудуя ложкой. – И не солёно нифига… Чеба, ты же орал, что густо будет, а у меня всего одна лапшинка и жира только две звезды…
– Бивень, – посмотрев в тютинскую тарелку, говорит Чебыкин. – Это не суп. Это я воду из реки набрал котёл мыть.
Все невесело смеются.
Просто так сидим, молчим. Ветер треплет лоскутья костра. Кругом тишина и темнота. Не видно ни Ледяной, ни берегов – ничего. Только в небе на месте луны светятся зелёные облачные кружева.
– Ладно, спать пора, – вставая, мрачно говорит Градусов и по-хозяйски распоряжается: – Митрофанова, пошли.
А вслед за ними потихоньку утягиваются и Демон, Тютин, Чебыкин.
Мы остаёмся с Машей вдвоём. Мы сидим и молчим. Последняя ночь… Всё позади. Я ничего не успел. Я проиграл. И на бога не надеялся, и сам плошал. Я пропил, провеселился, отпугнул своё счастье. Но это было прекрасно, хоть я и не успел. Те несколько минут вдвоём у костра, что нам остаются, ничего не решат. Поэтому я не хочу ни обнимать, ни целовать Машу, ни разговаривать с ней. Просто посидеть молча и разойтись насовсем. Больше-то ведь ничего уже не будет. Кто сказал, что я неудачник? Мне выпала главная удача в жизни. Я могу быть счастлив, когда мне горько.
– Эх, Виктор Сергеевич… – говорит Маша. – Так хорошо просто сидеть с вами, просто смотреть на огонь… Так бы с самого начала, каждый вечер… – В голосе Маши тоска. – А вы всегда пьяный, орёте, гадости говорите, глупости всякие делаете, с пацанами паясничаете, анекдоты рассказываете… Вам надо держать себя в руках, быть нормальным человеком… Всем же от этого лучше – и вам, и окружающим…
Маша не добавляет «и мне».
А я вдруг вспоминаю однажды прозвучавшую тютинскую фразу.
– Маша, – устало отвечаю я. – Я старше тебя. Я больше перетерпел. Я опытнее. В конце концов, я твой учитель. Но ведь я не учу тебя жить…
Маша встаёт и молча уходит в палатку.
Я остаюсь у костра один.
Отцы уже завтракают. Меня разбудили последним. Я иду к реке, присаживаюсь на истоптанной бровке и умываюсь жгучей, калёной водой. Словно невидимый нож срезает омертвевшую кожу на душе. Я всей душой ощущаю простор, волю, холод. Боже, как хорошо – выспался, не с похмелья, и погода моя любимая: хмурая, облачная, ветреная. Ветер сразу вздувает рубашку, оборачиваясь по ребрам холодным полотенцем. Воздуха – океан. Пространства – не вздохнуть. Широкая и темная полоса Ледяной мощно утекает вдаль. Облака бегут сплошной отарой – мутно-белые, шевелящиеся, беспокойные.
Моя миска полна каши. Но я, усевшись у костра, сначала закуриваю. Градусов отклоняется от огромной головни, которую я вытянул из углей, чтобы зажечь сигарету.
– Ты бы ещё бревно взял, бивень!.. – орёт он.
– Отжимайся, – блаженно советую я, тихо млея от первой затяжки. В голове становится облачно и пасмурно, словно тают недоснившиеся сны.
– Географ, сегодня у нас, значит, Долгановский порог, а потом из деревни Межень мы уезжаем домой, да? – спрашивает Борман.
– Наконец-то домой… – вздыхает Тютин.
– Охота, что ли? – удивляется Чебыкин. – Я бы ещё год плыл!
