– Не знаю, чего они морды морщат? Классная каша… А я ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А ты даже не заметила…
– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.
– Ума нет: как фамилия? Деменев! – подводит итог Люська. – Всё, Демон, я с тобой больше не дружу!
Демон только вздыхает и стреляет у меня сигарету.
– Виктор Сергеевич, – вдруг обращается ко мне Маша. – У вас есть аптечка? Дайте мне таблетку, а то я простыла, знобит…
Маша сидит на бревне ссутулившись, обхватив себя за плечи.
– Сейчас дам, – говорю я. – Может, ещё чего надо?..
Мне очень жалко Машу. Мне важно понять, как она относится ко мне после вчерашнего, а ей сейчас совсем не до того.
– Кроме таблетки, мне от вас ничего не надо, – отвечает Маша.
Перед отплытием Овечкин устраивает для Маши на катамаране гнездо из спальников. Маша молча укладывается в него. Мы отплываем.
По узкой просеке мы выходим в Поныш.
– Географ, там же затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?
– Гондурас чесать, – отвечаю я. – Доплывём – решим.
Мы всматриваемся в сумеречную даль. Никто не гребёт.
– Куда же этот затор, блин, на хрен, делся? – ворчит Градусов.
– Привет! – говорю я, когда до меня доходит. – Затор-то наш – тю-тю, уплыл! Вода поднялась и лёд унесла, а бревно сдвинула.
Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят над рекой, сея снег. Повсюду слышен очень тихий, но просторный звук – это снег ложится на воду. Серые волокнистые комья льда звякают о лопасти вёсел. В снегопаде даль затягивается дымкой. Все молчат, все гребут. На головах у всех снежные шапки, на плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана над Машей намело уже целый сугроб. Ни просвета в небе, ни радости в душе. Тоска.
Опять начинаются «расчёски». Борман негромко командует, но то и дело кормой или всем бортом нас заносит под ветки.
– Борман, у нас Маша больная, – говорю я. – Будь внимательнее.
Овечкин очень серьёзен, держит наготове топор.
– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается на Бормана Градусов. – Мозгами думай, а не чем ещё!.. Ну куда вот ты загребаешь, бивень?..
– Чего ты все его критикуешь? – обижается за Бормана Люська.
– А ты вообще увянь, Митрофанова! Неграм слова не давали! Раз захотел быть командиром, так пусть вола не гоняет!
Борман от градусовской ругани совсем теряется, и мы опять врезаемся в елку. Вопит Тютин, с которого сдёрнуло шапку. Сугроб, сметённый ветвями с тента, целиком погребает под собою Градусова.
– Ядрёный пень, блин, бивень! – орёт Градусов. – Что, Борман, совсем кукушку спугнул? Командир, блин, лысый: «Слева загребайте, слева»! Щас как слева загребу веслом по пилораме – мало не покажется! Давно, видать, не хварывал!..
– Ну командуй сам! – не выдерживает Борман.
– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!
Под началом Градусова мы тотчас вновь въезжаем под ёлку.
– Оба вы командиры хреновые! – в сердцах говорит Овечкин.
– С меня чуть скальп не сняло, понял, Градусов? – обиженно заявляет Люська, вытряхивая из волос ветки, хвою, труху.
Так плывём дальше час, другой. Снег всё валит, Градусов всё ругается с Борманом, вода всё бежит. Но вот впереди лес расступается. Открывается непривычно большое чистое пространство, задымлённое снегопадом.
– Зырьте, вроде домики впереди… – неуверенно говорит Чебыкин.
Я откладываю весло и встаю во весь рост. Сквозь снегопад я вижу вдали белый, в чёрных оспинах косогор, отороченный поверху полосой леса. Под ним – смутно-тёмные прямоугольники крыш, кружевная дуга железнодорожного моста. На отшибе – кристалл колокольни. Широкой чёрной дорогой перед нами течёт Ледяная.
– Поздравляю, – говорю я отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.
Пока мы перегребаем Ледяную, нас сносит к окраине посёлка, к церкви. Она стоит на вершине высокого безлесого холма. Издалека она кажется чистенькой, аккуратной, как макет. Белая церковка на белом холме – под белым снегом, падающим с белого неба.
Шурша, катамаран грузно выезжает обеими гондолами на берег. Из своего барахла мы забираем то, что нам нужно для обеда, и поднимаемся на холм, к церкви. Пообедаем под крышей. Всё равно церковь заброшена.
К храму не ведёт ни единого следа. На склоне торчат столбики былой ограды. Кое-где снег лежит рельефными узорами – это на земле валяются прясла ажурной чугунной решётки. Мы обходим храм по кругу. Старый вход заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка на углах выщербилась. Ржавый купол кое-где обвалился, и там изгибаются лишь квадраты балок, как параллели и меридианы на глобусе. На кровле торчат берёзки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, как на голодной собаке, проступили худые рёбра.
Сверху, с холма, от стен храма, как из космоса, обозревается огромное пространство. Широкая сизая дуга Ледяной, волнистые зыбкие леса до горизонта, строчка выбегающего из тайги Поныша, шахматные прямоугольники посёлка. Пространство дышит в лицо каким-то по-особенному беспокойным ветром. Снежинки влажно чиркают по скулам. Вздуваются громады облаков, и в них грозно и неподвижно плывёт колокольня.
