Служкин остановился. Тата спала и дышала ровно. Надя закуталась в одеяло, отвернулась к стенке и плакала.
Служкин сел на кровать и погладил ее.
– Ну, Наденька, не плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я ведь тоже разрываюсь от любви…
– К кому? – глухо и гнусаво спросила Надя. – К себе?
– Почему же – к себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.
В середине февраля Будкин возил Служкина на осмотр в травмопункт. Он пожелтел от выкуренных сигарет, пока ждал Служкина то от хирурга, то с рентгена, околачиваясь по коридорам больницы в толпе перепуганных детей, побитых старух и похмельных мужиков. Наконец он дождался, ругаясь, погрузил Служкина в машину и повез домой.
Погода стояла снежная, студеная и пасмурная. Дорога по ступицу колес была завалена серо-бурой массой снега, смешанного с грязью. Перелопачиваемая автомобилями, эта каша ездила туда-сюда по черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, и за сотню метров до них вдоль обочины уныло торчали, протянув руки, голосующие.
Будкин неожиданно затормозил. Девушка в парке перебралась через сугроб с прослойками сажи и открыла переднюю дверцу.
– Привет, – сказала она. – До города или домой?
– А куда хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.
Девушка оглянулась. Это была Кира Валерьевна.
– А, это ты… – небрежно сказала она, увидев Служкина.
– Только сначала мы его домой забросим, – предупредил Будкин.
У подъезда он выволок Служкина из машины, повесил себе на шею и попер вверх по лестнице. Кира сзади несла будкинскую шапку.
– Я позвоню, а вы пока кофе попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина в прихожей, и прошел в комнату к телефону.
– Проходи на кухню, – печально сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь не разуваться. У меня никто не разувается…
– Алё, Дашенька? – раздался голос Будкина. – Босса позови.
– Что-то ты сегодня квёлый, – расстегивая парку и усаживаясь в кухне на табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…
– Подначки в заначке, – вяло отшутился Служкин, включая чайник.
– Ничего у тебя дома, уютно.
– А чего ты хотела? Чтобы у меня на окне решетка была и на мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?
– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?
– В больнице сказали, что скоро на передовую.
– Как хоть ты ее сломал-то? – Кира глянула на гипс.
– Пьяный катался с горки на санках и врезался в березу.
Кира презрительно сморщилась.
– В общем, мне нравится, – подумав, сказала она, – что ты не строишь из себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.
– Я не ерничаю. Спроси у Будкина: так и было.
– Что-то у тебя как ни история, так анекдот, и везде ты придурком выглядишь.
Служкин закурил и придвинул спички Кире.
– Любой анекдот – это драма. Или даже трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.
– Ну-у, ты себя высоко ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему тут удивляться? Твое ерничество и идет от твоей гордыни.
– Вот даже как? – деланно изумился Служкин.
– Ну да, – спокойно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, ты этим самоуничижением маскируешь гордыню, как миллионер маскируется дырявыми башмаками. А с другой стороны, тем самым ты и выдаешь себя с головой.
– Каким это образом?
– Своей уверенностью в том, что тебя по-настоящему никто не воспримет за балбеса, каким ты себя выставляешь.
– Я не выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.
– Для тебя понятия правды и неправды неприемлемы, как для романа. Твои маски так срослись с тобой, что уже составляют единое целое. Даже слово-то это – «маски» – не подходит. Тут уже не маска, а какая-то пластическая операция на душе. Одно непонятно: для чего тебе это нужно? Не вижу цели, которой можно добиться, производя дурацкое впечатление.
– Могу тебе назвать миллион таких целей. Начиная с того, что хочу выделиться из массы, кончая тем, что со мной таким легче жить. Впрочем, если ты помнишь классиков, «всякое искусство лишено цели». Так что возможен вариант «в белый свет как в копеечку».
– Не знаю насчет искусства и не помню классиков, но таким выпендриванием тебе ничего не добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, всегда найдется кто-нибудь дурее тебя, так что этим не выделишься. И другим с тобой жить легко не будет, потому что ты жутко тяжелый человек. Не обольщайся на этот счет.
– Отцы думают иначе.
