Маша задумчиво глядела себе под ноги.
– Что такое – росстани? – наконец спросила она.
– Ну, перекрестки, распутья… Там, где дороги расстаются.
– Я не знала, что вы и серьезные стихи пишете.
– Я не пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.
– Почему же не пишете? – удивилась Маша.
– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, писать – это грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – не донесешь Христу. Поэтому какой бы великой ни была литература, она всегда только учила, но никогда не воспитывала. В отличие от жизни. Можешь преподнести эту мысль Розе Борисовне.
– А при чем тут она? – словно бы даже обиделась Маша.
– Как при чем? Она же у вас литературу ведет.
– А-а…
Служкин и Маша подошли к старой сосне у самого обрыва.
– А вот теперь посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.
Вешние воды, дожди и ветер вынесли почву из-под сосны, и она стояла, приподнявшись на мощных, узловатых корнях. Одни корни вертикально ввинчивались в землю, а другие, извиваясь, как змеиные волосы Горгоны, веером торчали в пустоте.
– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь на корточки, чтобы разглядеть получше. – Это и есть ваша сосна на цыпочках? А я столько раз была там, внизу, на пляже, и никогда не замечала!…
Служкин подошел к сосне и похлопал ее по стволу.
– Давай обойдем ее с той стороны? – предложил он.
Маша поднялась, подошла к нему и заглянула вниз.
– А не опасно? – наивно спросила она.
– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но ты делай, как я.
Он обнял сосну, прижался к ней грудью и животом и по корням засеменил вокруг ствола. Маша засмеялась, тоже обняла ствол и смело стала переступать по корням вслед за Служкиным, глядя в обрыв через плечо.
Служкин остановился на полпути, и Маша, дойдя до него, тоже замерла. Они стояли над пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, и Маша обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, как сосна чуть поскрипывает, и высоко над головами плавно покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.
Маша упрямо смотрела куда-то вниз, куда-то вдаль по ледяной Каме. На висках ее и на розовых от мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.
– Виктор Сергеевич, – негромко сказала Маша, – мы с вами упадем…
Седьмого марта в детском садике устраивали утренник в честь Восьмого марта. Служкин пришел один – Надя не смогла.
Небольшой зал на втором этаже садика был уже заполнен бабками и мамами в шубах. Поскольку мест не хватало, воспитательница отправила Служкина, как единственного пришедшего на утренник папу, за скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, как пожарная лестница, – и поставил ее так, чтобы отсечь ею зрительскую часть зала. Он первым уселся на эту скамейку и оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки среди тех, кому не досталось места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась через плотно заставленные ряды и села рядом со Служкиным.
– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, с прошедшим днем рождения.
– Ты даже помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.
