В вагоне горит свечка. Маша гадает Люське. Отцы слушают.
– Ты нагадай, чтобы хорошо получилось… – жарко шепчет Люська.
– Дура, что ли? – спрашивает Маша.
Меня все еще колотит после встречи с комарихинскими алкашами. Мне надо чем-то занять мысли, руки, чтобы не тряслись.
– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной больше не успеем.
Отцы лезут в рюкзаки, вытаскивают свертки с перекусами. Один только Демон остается в стороне. Он развалился на скамейке и положил ноги на соседнее сиденье.
– Что, перекус дома забыл? – спрашиваю я.
– А-а, неохота собирать было… – лениво отвечает Демон.
Я тупо гляжу на свои бутерброды. Все жуют. У меня в ушах все еще звучит: «Вычислим вас в электричке!…» Кусок в горло не лезет. Я пододвигаю свою снедь Демону:
– Лопай. От своих-то не дождешься, чтобы поделились…
Я иду в тамбур курить. Там уже стоит и курит Градусов.
– Чего не ешь? – спрашиваю я.
– Мне блевать охота, какая еда…
Вот уж не ожидал от Градусова такой ранимости. Мы молчим.
– А ведь у меня, Виктор Сергеевич, нож с собою был… – вдруг говорит Градусов. – Если бы вы меня не оттащили, я бы точно того козла пырнул… Ничего уже не соображал…
Я не знаю, верить ли Градусову. В четырнадцать лет все крутые.
– А если они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.
Тоска подкатывает мне под горло. Почему всегда что-то отлучает меня от Маши? То одно, то другое, вот теперь – страх.
– Я пойду тогда к первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь с ними, они и отвалят, дальше и не сунутся… Все равно нам на запасном пути еще два часа торчать…
– Я с тобой, – неожиданно для себя говорю я.
Мы выпрыгиваем под дождь и идем к головному вагону, усаживаемся на ступеньку тамбура.
– Вы, наверное, жалеете, что взяли меня… – бубнит сбоку Градусов. – Двоечник, в школе вам всегда подляны делал, тут чуть драку не устроил… А я вас только первые полгода ненавидел, а потом уже нет… Только остановиться не мог… Я и в поход-то напросился из-за вас, чтобы вам здесь помогать… Мне ведь компания-то эта совсем не нравится, чмошные все, особенно эта Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, но я ничего не сказал. – Не верите… – горько кивнул он.
Он колупнул ногтем краску на стене и вдруг достал из своей гусарской курточки пузатую фляжку.
– Водка! Нажрусь щас назло вам!…
Он отвинчивает колпачок и пьет из горлышка. Я не гляжу на него. Он снова пьет. Потом переводит дух и глотает опять.
– Мне-то оставь, – говорю я. – Я тоже нажрусь.
Градусов подозрительно смотрит на меня, ухмыляется и протягивает фляжку. Я прикладываюсь и возвращаю ее.
– Вы серьезно? – с некоторым удивлением спрашивает Градусов.
А я чувствую, что я страшно устал. Устал от долгого учебного года, от города, и от похода тоже уже устал. Устал от Маши, от Градусова, от комарихинских алкашей, от себя. Устал от страха, от любви, от жизни. Устал от своих разочарований и от своих надежд, устал от своей непорядочности и от своей порядочности. А-а, катись все к черту.
– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?
– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.
Я сажусь на скамейке. Господи, как я сюда попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего не помню, ничего не понимаю. Кошмар, что со мною! Я еще пьяный, но уже маюсь с похмелья. Сердце зашкаливает, душа в тело вставлена сикось-накось, раскаленный крест жжет мозги. Мимо меня по проходу вагона Бармин и Чебыкин волокут Градусова.
Я встаю, вдеваюсь в рюкзак и, шатаясь, бреду в тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, как парашютисты, прыгают в блещущую тьму. Из нее ко мне, как цветы, тянутся руки. Я валюсь на них, как телефонная трубка на рычаг. Сзади Бармин и Чебыкин спускают тело Градусова и выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает и течет прочь.
Узкая тропа заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная темная станция, затонувшая в дожде и тьме, как Атлантида. Табуном мы бредем через рельсы к вокзальчику. Вокзал – это заколоченная и запертая хибара. Борман плюет на замок и сбрасывает рюкзак в грязь. Все поступают по его примеру, потом натягивают на головы капюшоны и садятся на завалинку под облупленной стеной.
– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, чтобы дождь освежил башку. – Так пойдемте лучше к реке. До нее от станции…
– От какой станции? – мрачно спрашивает Борман.
– От Гранита, – тупо отвечаю я.
– Вот твоя станция, – говорит Борман и носком сапога переворачивает в луже ржавую, свалившуюся сверху табличку.
– Семичеловечья… – обалдеваю я.
– Семичеловечья – третья после Гранита, – печально поясняет Овечкин. – Проспали мы Гранит из-за вас, алкашей…
Трясущимися руками я достаю сигарету.
– Что, я сильно напился?… – робко спрашиваю я.
