Вижу улицу, которую пересекает широкая автотрасса, уходящая далеко в сопки. На просторной площади поселка — здания горнопромышленного управления, столовой-ресторана, магазинов, детского сада, жилые дома. Ярко светятся окна клуба. Клубное здание со стройными колоннами, красивым подъездом, у которого выставлены афиши: «Сегодня в кинозале демонстрируется фильм «Повесть о настоящем человеке»; в лекционном зале — доклад на тему «Двадцать пять лет Дальстроя». И еще одна афиша, извещающая, что коллектив художественной самодеятельности готовит к постановке пьесу «Гроза». Доносятся отдаленные звуки оркестра.
По улицам снуют пешеходы. Раздаются гудки машин, тяжело грохочут тракторы и бульдозеры. Сверкая стеклами и голубой окраской, разворачивается и отправляется в рейс сорокаместный автобус. Сколько горных перевалов, ущелий промелькнет перед его пассажирами! И точно по расписанию он будет на берегу Охотского моря, в Магадане.
Телефонный звонок. Я поднимаю трубку. Телефонистка сообщает, что разговор с Москвой состоится через сорок минут.
Я сажусь на диван и устраиваюсь поудобнее. Скоро услышу Наташин голос из Москвы.
Перелистываю изданный в Магадане юбилейный сборник «Дальстрой к 25-летию».
Читаю:
«Капитальные вложения на геологоразведочные работы с 1932 года увеличились в 1950 году — в 104 раза, в 1956 году — в 135 раз».
За 25 лет на геологические исследования в районе Северо-Востока было затрачено свыше трех миллиардов рублей (в старых деньгах). Две трети территории края были покрыты геологическими съемками. В отдельные годы число работников геолого-разведочной службы достигало 20 тысяч человек. Таких масштабов исследования северных пространств не знала ни одна капиталистическая страна.
«Особое внимание должно быть уделено дальнейшему освоению природных богатств восточных районов СССР», — так решил внеочередной XXI съезд КПСС, так записано в контрольных цифрах развития народного хозяйства страны на 1959–1965 годы, в семилетнем плане.
Эти слова для нас, бывалых разведчиков недр Северо-Востока и для молодых геологов, начинающих свои путь по таежным просторам, приобретали особенно глубокий смысл в сочетании с другим указанием партийного съезда: «увеличить общий объем геологоразведочных работ примерно на 67 процентов».
Партия призвала геологов продолжить путь на Север и Восток, идти к новым и новым открытиям во имя великой цели — создания материально-технической базы коммунизма.
Я возвращаюсь из отпуска на Колыму. Вторые сутки, прилетев из Хабаровска, мы сидим на аэродроме в Охотске и ждем летной погоды.
Конец декабря. По всему Охотскому побережью свирепствует пурга: гуляют обычные для этого времени года циклоны — гости из Японии.
На вокзале сотни пассажиров с нетерпением ожидают, когда «откроется» Магаданский аэропорт. Наконец, пурга как будто стихает. Из города Охотска на потеге собак привезли почту. Улетает первый самолет.
За ним — наш. Летим над причудливо клубящимися тучами, залитыми ярким солнечным светом. Далеко внизу под крыльями самолета изредка в «окнах» виднеются свинцовые волны с белыми гребнями. Скоро должен быть Магадан.
Из кабины выходит командир самолета.
— Товарищи пассажиры! Магадан нас не принимает. Летим на Сеймчан. Там переночуем. Будет погода — вернемся в Магадан.
Мы все дружно проклинаем погоду, но постепенно, под мерный гул моторов, успокаиваемся.
Внизу уже простирается бескрайняя, так хорошо знакомая, редколесная тайга. Через полтора часа, покинув построенный в древнерусском стиле аэровокзал, я иду в Сеймчан.
Два года прожил с семьей в этом большом благоустроенном поселке. В жаркий день прошлым летом улетел я отсюда.
Как непохож теперешний Сеймчан на тот, который мы увидели в тридцатых годах, проплывая мимо по Колыме в Верхне-Колымскую экспедицию! В широкой сеймчанской долине теперь расположены два населенных пункта — колхозный поселок Нижний Сеймчан и центр Средниканского района — рабочий поселок Сеймчан. И тот и другой ничем не напоминают прежнего жалкого селения.