Владимир Иваныч. Товарищи! Третий месяц трубы дюймового размера валяются во дворе, а Воронкову хоть бы хны! А зима не за горами, товарищи! Готовь сани летом, товарищ Воронков!..»
Ну и дальше снова про рыцарское отношение к дамам.
Кроме того, в сценарии медсестра Катя Снегирева интересовала Борщова несколько больше, чем в фильме.
«Борщов спросил у водителя:
— Слушай, Жиклер, с тобой такое бывало: влюблен вроде в одну, а думаешь о другой?
— А то! Вот я жену свою вроде б люблю, а думаю о Софии Лорен… день и ночь. Не знаешь, кто у нее муж? — Водитель посмотрел на часы. — Ну, Воронков, первый раз опаздывает. Под трамвай, что ли, попал?
— Начальство не опаздывает, а задерживается. А ты зачем женился?
Водитель пожал плечами:
— Все женятся, ну и я…»
В картине, как все помнят, светлый Катин образ Афоня решительно не хотел замечать, поскольку очи ему затуманил образ еще более прекрасной Елены из квартиры 38. Но и после того как мечты о Елене рассыпаются в прах, в фильме вряд ли выглядело бы уместным следующее сценарное дополнение к памятной сцене «совращения» Кати Борщовым:
«Борщов увидел в огромных Катиных глазах слезы, выпустил ее. Прошелся по комнате, покосился на отошедшую к окну Катю, включил радиоприемник.
Голос диктора сообщал:
„Сегодня состоялся очередной тур чемпионата страны по футболу, московский ‘Спартак’ принимал ворошиловградскую ‘Зарю’. Счет: ноль — ноль. В трех матчах был зафиксирован минимальный счет один — ноль: тбилисское ‘Динамо’ победило ‘Арарат’, ‘Пахтакор’…“
Голос диктора заглушил треск.
— Вот черт! — выругался Борщов. Он лихорадочно закрутил ручку настройки в поисках спортивного выпуска известий. Но в приемнике звучала музыка, иностранная речь. Борщов выключил приемник. Покосился на отошедшую к окну Катю, вздохнул, снял со стены гитару, сел, начал неумело перебирать струны.
Катя подошла, села на стул напротив Борщова.
— Здесь на беленькую надо переходить… и зажать пятую струну…
— А ты что, играешь?
— Немножко…
Катя сидела на тахте, играла на гитаре, Борщов расхаживал по комнате, пел голосом Утесова:
— На палубу вышел, сознанья уж нет… в глазах у него помутило… Похоже?
— Очень. А как Армстронг вы можете?
Борщов набычился, вытаращил глаза, завопил сиплым голосом:
— Сен-луи! Ла-ла-ла-ла! Афидерзейн! Ла-ла-ла-ла-ла!
В стену постучали:
— Катюша, выключи, пожалуйста, радио!
Катя улыбнулась, прошептала:
— Склочники. Дормидонт, а как Нани Брегвадзе можете?
— Нет, — шепотом же ответил Борщов.
— А я могу… — Катя тихо запела: — Отвори потихоньку калитку…
Борщов подтянул басом».
(Поскольку в сценарии о брате и волейболе еще ничего не было, Катя так и зовет Афоню Дормидонтом, как он из хохмачества назвался ей при знакомстве.)
Но зато в сценарии отсутствует следующий Катин монолог, в какой-то степени принижающий героиню, превращающий ее из просто наивной уже в навязчиво глуповатую барышню. И, разумеется, Данелия сделал это неспроста:
«Афанасий, я вот думаю… У нас тоже одна девочка, Соня Рябинкина… Ее коллектив осуждал. Но она сама была виновата: врачам грубила, шапочку на выезд не надевала, в общественной жизни никакого участия не принимала, ну совершенно никакого… А потом взяла — и за ум взялась. А теперь ее не узнать: вежливая, всегда в шапочке и даже в стенгазету стала стихи писать на актуальные темы. Про грипп, про энцефалит… Главное — взять и за ум взяться… Да?»
Но, конечно, такому Афоне нужна именно такая Катя. Вообще сюжет фильма можно пересказать через взаимоотношения заглавного героя с его многочисленными женщинами (можно добавить еще и немногочисленных друзей, но это непринципиально). Данный способ и применил некогда кинокритик Юрий Богомолов, умудрившийся уложиться при этом всего в одно предложение: «После того как он не ужился с Тамарой, не сработался с Людмилой, разочаровался в Елене, расстался с Колей, не ответил Кате и прибыл в деревню, где его ждал покосившийся сруб с заколоченными резными окнами и где ему рассказали, как его ждала и не дождалась родная тетка, как она его любила и писала от его имени себе письма и вслух перечитывала их, — вот тут Афоня понял цену коммуникабельности и бросился на почтамт заказывать междугородный разговор с Катей — последней живой душой, кому он еще был нужен в этом мире».
Упомянутую Людмилу Вострякову сыграла в фильме Валентина Талызина, временного Афониного сожителя Колю — Евгений Леонов, а постоянную, до появления Коли, его сожительницу (и в прямом, и в переносном значении слова) Тамару — Нина Русланова, о которой критик Яков Варшавский написал: «Ведь не квартирную склоку, а разрушение жизни всерьез сыграла Русланова в роли Афониной подруги, оказавшейся в жизненном тупике». И то правда, у Руслановой здесь какая-нибудь минута экранного времени — а запоминается Тамара ничуть не хуже всех прочих женских образов в данелиевской вселенной.
