Многое другое в сценарии также было изменено и переписано уже на съемочной площадке. Иные «немые» сцены были оживлены диалогом, как, например, этот фрагмент:
«Борщов прошел по длинному коридору жэка № 2, остановился у кассы.
Над закрытым окошком кассы висело объявление “Выдача зарплаты с 16.00. Администрация”.
Борщов посмотрел на часы. На часах было пять минут четвертого. Переведя стрелки на час вперед, Борщов постучал в окошко.
Окошко приоткрылось, и в нем показалось лицо старушки кассирши. Увидев Борщова, старушка поспешно прикрыла окошко.
Борщов забарабанил по нему кулаком и, когда в нем снова появилось разъяренное лицо кассирши, показал ей свои часы».
В фильме Афоня в этой сцене прибегает к более циничному обману:
«Кассирша. А, Борщов? После четырех приходи!
Афоня. Эмилия Христофоровна, ну будьте человеком! Его ж на уколы везти надо! А он целый день за мной ходит, сиротка.
Кассирша. Какая сиротка-то?
Афоня. Да племянничек. Племянника ко мне на лечение из деревни прислали. Ведь пропадет пацаненок!
Кассирша. А что с ним?
Афоня. Да не знаю. Никто не знает! Трясется и трясется, малютка…»
В других эпизодах, напротив, несколько рыхлому и заштампованному диалогу была придана большая краткость, афористичность. Можно сравнить, например, сценарный вариант выпрашивания Борщовым практикантов у мастера Востряковой с экранным. В сценарии так:
«Вострякова достала из стола папки.
— А мне? — потребовал возмущенный Борщов.
— Чего тебе? — поинтересовалась Вострякова.
— Практикантов!
— Нету больше, кончились…
— Как это кончились?! Их же восемь штук! Как раз по два на каждого получается!
— У тебя получается, а у меня нет…
— Людмила Ивановна… Ну, Людмила Ивановна…
— Нет!
— Что ж, если человек раз оступился, так его теперь всю жизнь долбать будут? — обиделся Борщов. — Работаешь, работаешь, а как практикантов — так нету… — Он пошел из кабинета. — Непедагогично поступаешь, Людмила Ивановна… негуманистично… Ведь я так по наклонной плоскости могу покатиться…
Вострякова посмотрела на его ссутулившуюся спину, вздохнула.
— Погоди, Борщов…»
На экране же эпизод завершается так:
«Афоня. Людмила Ивановна… Эх, Людмила Ивановна…
Вострякова. Да яуж сорок лет Людмила Ивановна! Ну и что?
Афоня. Ну ты… не даешь студентов — не надо. Но правда дороже.
Вострякова. Какая правда?
Афоня. Да ты на себя в зеркало-то посмотри! “Сорок лет”! Да тебе больше двадцати шести в жизни не дашь!»
Позже этот диалог откликается очередной циничной выходкой Борщова (сцена второй выволочки Афони на жэ-ковском собрании):
«Вострякова. Вы только посмотрите на него — он же стоит и издевается над нами! Сытый, откормленный, наглый вообще!
Афоня. А мне на диете сидеть ни к чему! Я замуж выскочить не собираюсь. В сорок два года…»
Некоторые эпизоды из экранной версии выпали вовсе. Например, этот, явно придуманный самим Данелией:
«Во дворе жилого дома краснолицый дворник поливал газон из шланга.
— Индустрий Петрович! — раздался бодрый голос.
Борщов с практикантами пересекали двор.
Дворник опустил шланг:
— Чего?
Борщов сообщил:
— Слыхал, Федул-то скелет свой загнал!
— Ну?! — изумился дворник.
— Ага!
— Кому?
— В институт! В научных целях!
Борщов подошел к дворнику, поздоровался за руку.
— Товарищ слесарь! — позвал из окна двенадцатого этажа старичок в махровом халате.
— Чего? — недовольно спросил Борщов.
— Товарищ слесарь, уже нижний этаж заливает.
— Бегу, — сказал Борщов и полез в карман за папиросой.
— А где ж он сам? — Дворник как ни в чем не бывало продолжал начатый разговор.
— К Витьку пошел…
— Ну?! Как же он без скелета ходит?»
Здесь присутствует излюбленный Данелией мотив отсылок к своим прежним работам — даже целых два мотива. Во-первых, комическое имя дворника. Индустрий, как известно, было настоящим именем Игоря Таланкина, которого Данелия «продернул» по этому поводу еще в «Я шагаю по Москве» (героя Евгения Стеблова там звали Александром Индустриевичем). Во-вторых, продажа Федулом скелета не может не напоминать о продаже Травкиным черепа в «Тридцать три».
Но поскольку этот эпизод не нес в себе ничего кроме хохмачества, Данелия от него отказался. В итоге наиболее юморными сценами фильма остались два жэковских собрания. В сценарии, кстати, они были объединены в одно продолжительное заседание:
«— Товарищи! — начал Фомин. — В наш жэк поступил сигнал из милиции. Опять на Борщова.
Все посмотрели на Борщова. Он сидел в последнем ряду, возле двери.
— Второго апреля сего года находившийся на отдыхе в санатории “Горный орел” сотрудник вашей организации Борщов А. Н., находился в нетрезвом состоянии, был задержан органами милиции за ныряние и купание в фонтане городского сквера. Прошу обсудить недостойное поведение гр. Борщова в коллективе и оказать на него общественные меры воздействия. Начальник отделения милиции города Дзарж… — Фомин запнулся. — Дзаржджабайры, капитан Цхардж… — снова запнулся, — капитан Цхарбжбрджибаджибаев… фу… — Фомин вытер пот со лба. — Иди на сцену, Борщов. Пусть на тебя народ посмотрит. <…>
Фомин продолжал процедуру обсуждения.
