– Вы свободны, – жандарм спрятал бланк телеграммы в карман и взял Лопатина под руку. – Вы свободны, дорогой господин Роллен. Извините за всю эту мистификацию. Но, вы знаете, революционеры доставляют нам массу хлопот, – он доверительно засмеялся, – а вы имеете несчастье быть похожим на этого Лопатина. В знак нашего примирения позвольте пригласить вас в ресторан.
– В ресторан? О, да, да! Я очень рад. Я не сержусь. Я понимаю. Но прежде чем в ресторан, мне надо…
– Понимаю, понимаю, – и, поддерживая господина Роллена под руку, жандарм вышел с ним из комнаты с решетчатым окном.
Они встретились сразу же после границы и уже не расставались. Они были одни. Рядом шумела, суетилась, вздорила толпа, но она не задевала, не вовлекала их в свой водоворот. Они жили отдельной от нее жизнью. Они были одни даже тогда, когда приходилось вместе со всеми ожидать поездов на длинных перронах Берлина и Праги, или тесниться в крохотных купе пассажирских вагонов, или сидеть в густо набитых ресторанчиках курортных городов. Внешний мир лишь изредка прорывался к ним то с букетом красной гвоздики, которую застенчиво предлагала старушка баварка, то с веселым криком мальчишки газетчика на берегу Боденского озера.
Лопатин не был и раньше похож на обычных путешественников. А в эту, вторую свою поездку в Западную Европу он еще меньше хотел знакомиться с жизнью чужих стран, хотя на этот раз он чаще делал остановки, чаще высаживался в незнакомых городах Германии, Словакии, Австрии и задерживался в них на день, два, а то и больше. Делал это для Зины – за границу она попала впервые. Делал это и для себя – с каждым днем ему все больше хотелось продлить эту совместную поездку.
Он хитрил и с радостью замечал, что и ей по душе такие перерывы в их путешествии к месту назначения.
Они бродили по узким улочкам Праги и стояли до полуночи у готических соборов Дрездена, слушали, как журчит Влтава, и бросали камешки в быстрый Дунай.
Она рассказывала ему о своем детстве в чопорном доме отца, богатого петербургского коммерсанта, о своих юношеских мечтах, о том, как впервые прочитала Чернышевского и Герцена. Смеялась, вспоминая, как довольный отец благословлял ее на брак с поручиком Апсеитовым.
Отставной артиллерийский поручик Апсеитов, столбовой дворянин и солидный, с достатком человек, был, по мнению отца, весьма выгодной партией.
«Ведь эта маленькая ложь стоит свободы? Стоит того, чтобы заняться полезным делом?»
А Лопатин рассказывал о Сибири, о русских мужиках и жандармах, о подпольной работе.
Она узнала, что четыре человека из его ставропольского кружка, как недавно ему сообщили, сами занялись пропагандой. Они пошли
Лопатину были дороги эти известия. Значит, не зря собирались каждую неделю в служебной комнатушке ставропольской библиотеки. Значит, и его доля есть в этой нелегкой работе. И пусть, как он думал, не хождение
– Я бы, наверное, так не смогла, – призналась Зина. – Надо иметь особые нервы. Женщина никогда не справится с этим.
– Среди революционеров есть и женщины.
– Это героини. У меня не хватило бы сил. Отказаться от роскоши, от старых привычек – это одно. Я сама теперь живу не так, как раньше. Но принести в жертву всю себя! Отказаться от материнства! Не у каждой на это достанет сил.
– Зачем же отказываться от материнства?
– Разве можно быть революционером и заводить семью?
– Почему бы и нет?
– По-моему, нет революционеров, у которых были бы семьи.
– Так я вас познакомлю с ними!
Она недоверчиво посмотрела на него.
– Это какие-нибудь ненастоящие революционеры. Эмигранты.
– Эмигранты, – засмеялся Лопатин, – но революционеры самые настоящие. И я вас непременно познакомлю с ними! Точнее – с одним. С ним в первую очередь. Вы сами увидите, какие могут быть революционеры, какие у них жены и какие дети!
– А кто это такой?
– Вот погодите, приедем в Лондон, мы к ним сразу пойдем. Я очень хочу познакомить вас с ними. И еще я хочу, – добавил он тихо, глядя в ее глаза, – чтобы и у меня когда-нибудь была такая семья.
Лицо Петра Лавровича лучилось счастьем. Он, словно Шишкин в иркутской тюрьме, ощупывал Лопатина мягкими руками и приговаривал:
– Вернулся. Наконец-то. Подумать – три года!
Лопатин оглядывал парижский кабинет своего ученого друга. Вернее, не кабинет – комнату, с невысоким потолком, с широким окном в заросший сиренью палисадник. Совсем как в Кадникове.
У Лопатина было такое чувство, будто он никогда и не увозил Лаврова из ссылки.
