И это ученый, который – как утверждали некоторые эмигранты в Женеве – не разгибается над столом? Никуда не выходит из своей затворнической кельи? Что-то не верится!
– Ну-ка, ну-ка, – говорил между тем по-французски Маркс (Герман заговорил с ним по-французски), беря письмо Лафарга и отходя к раскрытому окну.
Старая пословица гласит: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».
Маркс дружил с книгами.
Они были всюду. В шкафах, которые заслоняли собою все стены просторной комнаты, на трех столах и стульях, на диване, на камине и даже на полу. Книги – разной толщины и формата, в кожаных переплетах и вовсе без переплетов. Стояли они не по росту, а как деревья в лесу: рядом с новенькой – старый потрепанный том, тесно друг к дружке, без понятного постороннему глазу порядка.
Герман заглянул в ближайший шкаф: корешки книг с немецкими, английскими, французскими, итальянскими, испанскими заглавиями.
На одном корешке, к своему удивлению, прочитал по-русски: «Современник».
Ниже, под названием, золотыми цифрами был вытиснен год – 1857.
Стало вдруг легко и свободно.
Родной, знакомый до каждой строчинки журнал словно подбадривал дружеской улыбкой.
Герман вспомнил, как совсем недавно, студентом, зачитывался в этом журнале статьями Добролюбова и Чернышевского…
Как раз в то время, когда Герман учился в университете и с увлечением читал Чернышевского, он и пришел к выводу, что пора на деле выяснить, готов ли русский народ к революции.
В конце 1867 года он решил создать для этого специальное общество…
Герман осторожно приоткрыл дверцу шкафа, прикоснулся пальцами к шершавому корешку журнала: «Неужели Маркс читает и по-русски?»
Ну да! Как он мог забыть!
Ссылается же Маркс на Пушкина в одной из своих книг. На то знаменитое место «Онегина», где поэт замечает о своем герое, что был тот «глубокий эконом, то есть умел судить о том, как государство богатеет, и чем живет, и почему…» и т.д.
Где-нибудь здесь, среди всех этих книг, и стоит сейчас маленький томик поэта.
Герман посмотрел на Маркса.
Маркс дочитывал письмо. Усы и борода шевелились в улыбке.
Не иначе как зять сообщает о проказах маленького Шнапсика.
– Ну что же, я очень рад, – Маркс спрятал письмо в ящик стола, – перевод «Капитала» на русский будет первым его переводом. И, может быть, даже, – в голосе вдруг веселая усмешка, – принесет и автору и переводчику некоторый доход?
– С издателем есть договоренность.
– Вот как! – Маркс вставил в глаз монокль.
Теперь улыбнулся Герман: Маркс все-таки разглядывал его в монокль. Предположение точнехонько сбывалось.
А Маркс не скрывал иронии:
– Вы верите, что буржуазные издатели способны по достоинству оценить труд ученого?
– Нет, в это я не верю. Хотя кое-что за свои переводы я получал.
– А что вы переводили?
Герман назвал несколько книг: Спенсер, Тэн, Шелли, Гендель.
– Любопытно! – из-за круглого стеклышка монокля смотрел зоркий глаз. – Вы, значит, увлекаетесь естественными науками?
– Я кандидат Петербургского университета и окончил естественное отделение.
– Что же вас толкнуло к политической экономии?
– В двух словах, пожалуй, и не объяснишь.
– А вы не жалейте времени. Мне это интересно и важно.
Маркс стряхнул монокль в ладонь, заложил руки за спину и отошел в другой конец комнаты.
Герман заметил: в ковре на полу протоптана дорожка – по диагонали от окна к дверям.
И сейчас Маркс прошагал по этой протертой полосе.
Герман заговорил об университете. Рассказал о том, как профессор Менделеев уговаривал его остаться на кафедре, а он, Герман, отказался. Предложение было заманчиво, почетно; не многим выпускникам Дмитрий Иванович Менделеев предлагал работать вместе с ним. Но перед Германом брезжили иные цели. Стать
Все свои студенческие годы он бился с нуждой, жил переводами, уроками (от помощи отца, председателя казенной палаты Ставропольской губернии, отказался еще на первом курсе). Видел: в огромном, мрачном городе терпят нужду тысячи таких, как он, – студенты, рабочие, мастеровые. От курса к курсу крепло убеждение: надо бороться против позорных условий жизни.
– Перевод «Капитала» поможет нам в этой борьбе!
– Я писал с той же целью, – кивнул Маркс. – Работать надо для человечества. Это святая истина. Сколько вам лет?
– Двадцать пять.
– Славный возраст. Вы правильно начали. Посвятить себя борьбе и науке – удел счастливых. Мне пятьдесят два, но я каждый день живу так, словно и сам лишь вчера оставил университет.
– А мне трудно представить вас без вашей бороды, – простодушно признался Герман.
– Вы полагаете, я всегда был такой лохматый?
– Нет, – смутился Герман, – просто я раньше видел ваши портреты.
– Вы теперь скажете, – засмеялся Маркс, – что я ужасно похож на свои портреты.
– Да, верно… Я так и подумал, как вошел. А откуда вы знаете?
– Голубчик, – Маркс присел на диван рядом с Германом и, продолжая смеяться, обнял его за плечи, – да мне это все говорят. Я уже привык. Не привык лишь к тому, что не портреты на меня похожи, а я на портреты.
