Сразу почувствовал: между его внезапным появлением и двумя жандармами существует связь.
Это был Кравчинский.
Лопатин очень хорошо знал Сергея и по выражению его приближающегося лица понял: сейчас должно что-то произойти.
Когда между ним и генералом оставалось два-три шага, генерал почувствовал его взгляд. Лопатин догадался об этом по движению генеральского затылка.
Полковник продолжал еще что-то говорить генералу на ухо, но он уже не слушал. Он понял, что главное для него сосредоточилось вдруг в этом смуглом, короткобородом, не желавшем уступать дорогу человеке.
Он, конечно, понял это, но было уже поздно.
Сергей быстрым движением выхватил из-за пазухи кинжал, взял левой рукой генерала за эполет, а правой ударил кинжалом в грудь.
Полковник отпрянул. Сергей положил вторую руку на генеральское плечо, словно удерживая генерала, и толкнул его к полковнику. Полковник обхватил сползающее на землю тело с торчащей в груди рукояткой, а Сергей на миг встретился глазами с Лопатиным, повернулся, легким шагом добежал до пролетки, вскочил в нее, крикнул что-то кучеру, и они поскакали.
В мощной фигуре кучера Лопатин узнал Конашевича.
К вечеру весь город шевелился, как взрыхленный муравейник. По улицам, грозно цокая копытами, разъезжали наряды конных полицейских. Десятки жандармов, срочно переодетых в гражданскую одежду, маячили на углах, неуклюже шныряли среди перепуганных жителей и сами имели перепуганный, дурацкий вид. Профессиональные шпионы ощупывали прохожих колючими глазами. Они, кажется, не теряли надежды найти того, кто так просто, среди бела дня, заколол их главного начальника, шефа страшного корпуса жандармов, генерала Мезенцева.
Лопатин не был согласен с тем, что это лучший способ борьбы, но восхищался бесстрашием Сергея.
Кравчинский и Конашевич в тот же день уехали из города. Лопатин остался. У него были в столице дела, и он считал, что не имеет никакого права покидать город раньше времени только потому, что в нем стало в десять раз опасней. Кроме того, он полагал: властям ничего не известно о его приезде в Россию, и поэтому он может спокойно находиться в Петербурге.
Но вскоре узнал, что это совсем не так.
Он зашел в гостиницу к Ивану Сергеевичу Тургеневу, с которым познакомился несколько лет назад и с которым любил встречаться то в Париже, где постоянно проживал писатель, то в Москве или Петербурге, куда ежегодно на время приезжал Тургенев.
Когда позвонил и переступил порог номера, его поразило лицо Тургенева – удивленное, даже испуганное. И лишь через несколько секунд увидел обычное в первый момент их встреч выражение радости на крупном большеносом лице, в серебряном окладе аккуратной бороды.
Он хотел спросить, что так удивило Тургенева (тот ведь знал о его решении поехать летом в Россию), но Тургенев сам заговорил, пожимая Лопатину руку, запирая на ключ дверь и уводя гостя в другую комнату:
– Вы с ума сошли, Герман! Прийти ко мне среди бела дня!
– Что же тут такого? Я всегда прихожу к вам среди бела дня.
– Но вас разыскивают!
– Меня всегда разыскивают.
– Не шутите, Герман. Я говорю вполне серьезно. Вас подозревают в убийстве Мезенцева.
– Что вы, Иван Сергеевич! Никто не подозревает даже, что я в Петербурге.
– Вы ошибаетесь. Не далее как позавчера я слышал об этом от барона Корфа.
– В министерстве юстиции?
– Нет, – улыбнулся своей мягкой улыбкой Тургенев, – зачем меня туда понесет? У знакомых. Случайно. По-моему, это счастливый случай: я могу вас предупредить.
– Спасибо, Иван Сергеевич… Если пронюхал барон Корф, дело и впрямь серьезное.
– Об этом я и говорю! Вам надо на время уехать из Петербурга, пока вся эта свистопляска не утихнет. А может быть, даже и из России. Зачем зря рисковать?
– Пожалуй, вы правы. Но так это сейчас некстати! Нельзя сейчас от своей земли надолго отрываться!
– Это и я чувствую, – Тургенев заговорил взволнованно, его высокий, тонкий голос сделался тише. – Вашу критику я ближе всего принял к сердцу. – Тургенев имел в виду предисловие к сборнику стихотворений политзаключенных «Из-за решетки», где Лопатин поспорил с ним о его последнем романе «Новь». – В чем-то вы правы. Да, есть молодежь гораздо более решительная, хорошо знающая народ и главное – уверенная в том, что надо делать. Повторю вам то, что одной своей знакомой говорил, когда еще над романом работал: я, старик, перед ними шапку снимаю, потому что чувствую в них и силу, и ум, и настойчивость.
– Так почему же вы о них не написали! – вырвалось у Лопатина, но он тут же замолчал: вспомнил, чтó ему говорил недавно в Париже сам Тургенев – о цензурных мытарствах, о том, что едва удалось напечатать и это произведение, в котором о революционной борьбе говорилось в четверть голоса и неполно.
Легко упрекать писателя, но трудно работать писателю. Особенно русскому писателю.
Тургенев сидел в кресле – большой, седой, усталый – и улыбался с какой-то застенчивой грустью и непонятным Лопатину сожалением.
