Я перечитал целый ряд книг по политической истории предшествовавшего войне периода, а именно труды: ф. Гельфериха, ф. Бетман Гольвега, ф. Ягова, графа Ревентлова и др. Один думает, что мы должны были искать соглашения с Англией, другой стоит на точке зрения восточной ориентации. Мне стало ясно, что мы наделали политических ошибок и не оказали достаточно, дипломатической ловкости. Надо сознаться, что наш народ не политик. В тех случаях, когда в мировой истории наша политика стояла на высоте, мы были обязаны этим отдельным выдающимся личностями.
«Германия! Но где она? Я не могу найти эту страну. „Там, где начинается наука, — политика кончается“. (
Но я не нашел нигде ясного указания на то, каким образом мы могли продолжать избегать войны, принимая во внимание определенно враждебные военные цели противника.
Генеральному штабу была ясна надвигавшаяся опасность во всем ее объеме.
Решать вопрос, быть войне или миру, являлось делом государственного деятеля, делом политики. Г.Ш. мог только постоянно указывать на те громадные милитаристические напряжения, которые делали наши противники и доказывать, что напряжение наших собственных сил было недостаточно и что наши противники были значительно сильнее нас. Он это и делал весьма определенно, даже резко, но без достаточного успеха. Дальше этого его полномочия не шли.
Но раз дело дошло до войны, то лучше было, чтобы Г.Ш. начал кампанию оптимистически, а не пессимистически. То, что нам не хватало в смысле численности, мы должны были возместить качеством. Армия, с которой Германия выступила в 1914 г., была лучшей, какую она когда либо имела. В маневренной войне она превосходила всякую другую. По отношению к русским это было доказано в самом начале войны блестящей победой под Танненбергом; по отношению к французам и англичанам — в августе и сентябре 1914 года. Это признал определенно и маршал Жофр. Исход Марнской битвы зависел от других причин. Походы в Румынию в 1916 г. и в Италию в 1917 г. также подтвердили наше превосходство в искусстве ведения операций. Противник на западе получил в конце концов перевес над нами в позиционной войне, благодаря громадному количеству артиллерии, огнестрельных припасов, аэропланов и технических вспомогательных средств, а также и становившемуся постепенно все заметнее перевесу живой, силы.
Надо сознаться, что мы не предвидели такой длительной позиционной войны на всем фронте от моря до Швейцарии. Все наши планы мы строили на маневренной войне и она должна была дать нам успех. Скажу по опыту, что наше командование 1-й армией в 1914 г. никогда не тревожили донесения корпусов о том, что им приходится сражаться с противником, имеющим некоторый численный перевес. Мы всегда были уверены в исходе и никогда не дошибались. Я никогда не забуду момента, когда однажды в жаркий день после длинного перехода IV арм. корпус проходил в Лувене мимо остановившегося на углу одной из улиц популярного командира корпуса Сикста фон Армин. Нельзя было без умиления наблюдать молодцеватые войска под командой безукоризненного офицерства, одушевление коих ярко сказывалось при прохождении мимо начальника.
С такими войсками и с такими командирами можно и должно было отважиться начать кампанию. Честь нашим войскам и нашим полководцам, делавшим свое дело с такой верой в успех. Этот оптимизм не имел ничего общего с подзадориванием к войне. Г.Ш. не побуждал к войне неправильной оценкой противника и не воздействовал в этом отношении на политику и потому он должен самым категорическим образом отвергнуть упрек, бросаемый ему профессором — доктором Штейнгаузеном, который говорит: «Не было ли делом Г.Ш., который должен был иметь представление о шансах на успех и о вероятном ходе войны, обрисовать положение таким образом, чтобы побудить правительство избежать войны». Он указывает даже на то, что хотя Г.Ш. и не содействовал сознательно вовлечению в войну, но, исходя из ее неизбежности, считал за лучшее предупредить события, пока оставалось еще время. Относительно ген. Бернгарди доктор Штейнгаузен говорит, что он не отожествляет его взглядов со взглядами Г.Ш., но все же считает, что этот генерал, хотя и считает при известных обстоятельствах вполне правильным предупредить противника, этим самым выражает лишь господствовавшие в его время воззрения военных кругов.
Я не представляю себе, как это правительство могло бы постоянно «лавировать». Старания избежать войну могут только усилить наступательные тенденции готового к войне противника, но во всяком случае это уже дело политики. Когда же дело дошло до войны, солдат должен был считаться только со словами Гете: «Противостоять всякому насилию, никогда не склоняться, выказывать всю свою силу и призывать на помощь богов».
Так думал Фридрих Великий. Таким показал он себя в семилетней войне с Австрией, Россией и Францией.
