День выдался сырой, грязный, совсем весенний. Таял снег, кричали на голых ветках вороны. По улицам двигалась процессия митингующих, в этот раз состоящая из одних только женщин разных сословий. Они несли полотнища с требованиями равных прав, им предводительствовали суфражистки в мужских костюмах, впереди скакала дама на белом коне. Лавки были заперты, окна в домах занавешены и темны.
По дороге Долматов рассказывал о своей походной жизни, стараясь подбирать забавные или занимательные эпизоды. О том, как их принимали в Галиции, какие одежды и обычаи у местных жителей, чем отличаются тамошние обычаи и верования. Вспоминал, как в марте с подполковником Бурцевым они спасли от вырубки господский яблоневый сад, а в августе, проходя через то же село, собирали урожай ароматных, бело-розовых с молочным налетом яблок. Говорить о том, что и барский дом, и хутор к тому времени были разрушены австрийскими снарядами, он не стал. Не рассказал и про тот разговор, который услышал ночью, обходя караулы. Бойкий солдат уверял товарищей, что яблоки эти точь-в-точь такие же белые да сладкие, как ляжки у знатной паненки.
Вера Александровна шла, опустив голову. И хотя Долматов намеревался сказать ей на прощанье важные, сотни раз обдуманные слова, гнетущее предчувствие, разлитое в воздухе, не давало ему собраться с мыслями.
– …Какое-то оцепенение. Думаешь только о том, что нужно сделать прямо сейчас: перевязки, уколы… Словно все чувства ушли куда-то глубоко, – призналась Вера, когда они по Екатерининскому каналу вышли к сенным рядам. – Что теперь будет с мама́? Папа́ скрывал от нее свою болезнь. Ирина все хандрит и злится… Что со всеми нами будет, Андрей Петрович?
– Никто этого сейчас не знает, – проговорил Долматов, глядя на высокие купола Никольского собора. – И лучше не думать об этом.
– Нельзя не думать, – вздохнула она. – Так много гибнет людей, словно листья облетают с деревьев. Только листья вырастут снова…
– Зайдемте в церковь?
Подняв лицо, Вера посмотрела на него тем ясным и простым взглядом, который был ему памятен еще с довоенной поры.
У ворот и на паперти тянули к прохожим руки, привычно гнусавили калеки, но в соборе было тихо, пусто. Только старуха-богомолка в левом приделе, опустившись на колени, клала земные поклоны, да молодая вдовица в трауре, с черными выплаканными глазами, молча стояла у темной иконы, словно вопрошая о чем-то без надежды на ответ.
Взяв две свечи, Вера помолилась за упокой отца, подошла к угоднику. Андрей тем временем остановил проходящего священника.
– Святой отец, вы можете обвенчать нас?
Еще не старый батюшка с шелковистой бородой, с добрым и веселым лицом и взглядом, какого Андрей Петрович давно не встречал, разве что у новоприбывших молодых солдат, с готовностью ответил:
– На какую дату изволите назначить венчание?
Вера подошла, взглянула вопросительно и радостно. Долматов сжал ее маленькую руку.
– Прямо сейчас.
Батюшка насупил брови.
– Спешка в отправлении церковного таинства есть грех перед Господом. Церковный ритуал требует предуготовления, в том числе душевного… А скоропалительные решения не приведут к добру.
– Решение наше давно обдумано, – проговорил Андрей. – А на приготовления времени нет. Я завтра возвращаюсь на фронт.
– Господь видит в сердцах человеческих, на все Его воля. А здесь, в земной юдоли, каждый исполняет свой долг. Вы свой, а я – свой, – батюшка взглянул на Веру, стоявшую с опущенной головой. – Да и невесте вашей, верно, хочется не такой свадьбы…
– Благословите нас, святой отец, – просто попросила Вера, и священник осенил их крестным знамением.
От собора мимо часовни Вера повела Долматова к семи мостам, затем по тихим тесным улочкам Коломны, где не видно было ни лозунгов, ни митингующих, только герань да спящие на окнах коты. Дорогой молчали.
Особняк, отданный под госпиталь, окружен был старинным парком. Когда по липовой аллее они подходили к трехэтажному зданию, их нагнали две санитарные повозки.
– Опять привезли, – вздохнула Вера. – У нас их называют «свежие раненые». Словно пирожные из кондитерской.
Долматов снова ощутил укол вины за то, что не может оградить ее от этой новой печали и новой трудной работы.
Они вошли во двор. Дюжие санитары вытаскивали из повозок стонущих или молчащих раненых, перекладывали на носилки. Два офицера сами спрыгнули на землю, помогая переносить товарищей.
Вера подошла к санитарам. Долматов понимал уже, что должен попрощаться с ней, так и не сказав чего-то самого главного. Понимал, что будет сожалеть об этом и казнить себя за нерешительность.
Его вдруг окликнул знакомый голос.
– Ротмистр! Андрей Петрович…
На полотняных носилках два санитара несли поручика Алешу Репнина с перевязанной головой. Молодое, безусое лицо было покрыто каплями пота и горело уходящим под бинты румянцем.
– Алеша? – подбегая, воскликнула Вера.
– Кузина… Как хорошо, что я вас встретил.
