Раздражение вызывали только фабричные в кожанках да крестьяне. Сидя по углам вагона, они всё поворачивали на разные лады заветные обещания большевиков – земля, свобода, мир, справедливость. При этом темные бессмысленные лица освещались упрямой, сектантской, неразрушимой никакими разумными доводами верой. Полуграмотные, наученные не духу, но букве церковного закона, бывшие землепашцы уж слишком быстро поверили, что на крови и ненависти можно воздвигнуть новый рай, рабоче-крестьянский Иерусалим, где не будет ни пота, ни голода, ни страданий.
При этом повсюду – в поезде, на дороге, на станциях, через которые они проезжали, Долматов видел хаос и разрушение привычного человеческого быта. За этим следовало и разложение самого человека, который колебался на ветру истории, как степная былинка. И даже любовь, хоть и согревала сердце теплом тревоги, уже не казалась ему ответом на главные вопросы жизни и смерти. Он сам не заметил, как в душе его образ Веры слился с образом прежней России, которая погибала на его глазах.
В Новочеркасске оказались тысячи офицеров, уволенных с фронта или бежавших от большевиков. Долматов не смог ничего узнать о петроградском госпитале, зато в офицерском собрании встретил барона фон Ливена и капитана Михайленко, потерявшего на фронте руку, но настроенного весьма воинственно в отношении новой власти.
– Проклятые красные не щадят ни детей, ни женщин. Жгут, вешают, расстреливают тысячами… У этой власти ничего святого. Ленин – немецкий шпион, его правительство – одни жиды, бандиты и шлюхи. Генерал Алексеев собирает Добровольческую армию, чтобы идти на Петроград. Я записался.
Они сидели в обеденном зале кафешантана, пили водку, от которой Долматов отвык за время болезни, закусывали картофелем с луком и жирной астраханской селедкой.
– Не нам судить крестьянина, который им поверил, – возражал задумчиво Андрей. – Разве на нашей совести меньше повешенных и расстрелянных? Кровь и на наших руках…
– Ничего, попы отмолят, а Бог простит, – скрипел зубами Михайленко. – Я был в штабе Северного фронта, когда под Псковом остановили поезд императора. Тогда уже понял – конец всему. Хоть я и калека, стыдно праздновать труса. Да и кому спасать Россию, как не нам, господа?
– Дело гиблое, но попытаться стоит, – соглашался барон. Слегка обрюзгший от двухнедельного пьянства в Новочеркасске, со всегдашней медлительной кошачьей повадкой и вечным своим фатализмом, он теперь казался Долматову самым близким и понятным человеком из всех, с кем пришлось сойтись за последние годы.
– Отчего же гиблое? – кипятился Михайленко. – Вы не верите в нашу победу?
– Не верю. Народ против нас, господа офицеры. А народ сделался зверем, бессмысленным и безбожным. Война выела в людях последнюю совесть, остался первобытный дикарь, только не с топором, а с винтовкой, которую мы сами дали ему в руки.
– Тем более следует остановить дикаря, – Михайленко подцепил на вилку селедочный хвост. – Во имя всего цивилизованного мира.
– Цивилизованный мир существует только в вашем воображении, – выпивая рюмку без тоста, возразил барон. – Братство, равенство, взаимное уважение – все это фу-фу для газетных передовиц. Цивилизованный немец дал нам пример подлинного братства. Если не можешь победить – убивай. Стремись уничтожить как можно больше людей. Используй для этого любые средства. А когда земля опустеет, можно начинать заново.
– О нет, для меня немец не тот, кто стреляет в меня из окопа. Для меня истинный немец – это Гёте, Шиллер, Бетховен, – восклицал Михайленко, так и размахивая селедочным хвостом. – Беда наша в том, что Россия слишком привыкла жить в рабстве и невежестве. Ей надо нового царя, еще кровавей и беспощадней прежнего. Но когда кончится это страшное время, мир вернется к идеалам гуманизма. Верую, мы победим этот мрак.
– Не победите, – скалился фон Ливен. – Впрочем, и большевики не развеют мрака. Знаете, кто выйдет главным победителем в этой войне? Я вам скажу. Господин Терещенко. Ему достанутся и золото, и лавры, и лучшие женщины.
Долматов догадался спросить:
– Вы видели Терещенко, Иван Карлович?
– Встретились в Киеве. Эта казенная сволочь устроится при любой власти! Приехал в литерном вагоне, остановился в «Гранд-отеле», а там в ресторане стерляди, шато марго…
– А Чернышевы? Где они, что с ними?
– Ирина при Терещенко, невестой. И, черт побери, по-прежнему хороша!
– А Вера? Вера Александровна?
Барон пожал плечами.
– Не могу знать. Кажется, она в Ростове, с госпиталем.
Закинув руки за голову, фон Ливен уставился в потолок, на котором изображены были три голые мясистые богини и держащий яблоко кургузый пастух. Михайленко тоже поднял глаза.
– Если подумать, из-за какой чертовской ерунды начинались все великие войны…
– Так точно. Помните, Долматов? – спросил барон. – «Два верных спутника мне жизнью суждены»… Как там дальше?.. Ведь было что-то важное.
– «Приемлю жребий мой…»
