Давид скривился. Встал со стула. Подошёл ближе. Неумело размахнулся и так, отведя руку, долго кряхтел, силясь нанести удар. Он смотрел в потупившиеся, испуганные глаза Женьки.
Давид уже не чувствовал к нему обиды, страха, даже неприязни. Ему было жалко рыжего мальчишку, потому, занесённая для удара рука, словно онемела. Не двигалась, замерла, повиснув в воздухе.
— Ну же, — торопил его Алексей, — долго мы ещё будем его держать. Смотри, сейчас сам получишь.
Последние слова брата-Лёшки определили Давидов выбор. Самому оказаться на месте Женьки ему не хотелось. Он зажмурился и ударил. Казалось воздух превратился в нечто вязкое и маслянистое. Рука медленно преодолела пространство, и детский кулачок едва коснулся Женькиного живота.
— Не так, — грозно зарычал Павел, — сильнее, — и крепче сжал руку Евгения.
Давид зажмурился ещё сильнее, и нанёс удар гораздо ощутимее прежнего.
— Уже лучше, — похвалил Павел, удерживая напряжённого Женю, — но всё равно, надо сильней. Давай, бей ещё раз. Хорошо, крепко ударь, и всё.
Давид посмотрел рыжему мальчишке в лицо, тот скривился и почти плакал. Не от боли, наверное, больше от обиды.
— Давай, давай, — торопил один из братьев.
Тут, воспитательница, сидевшая за письменным столом и читавшая какую-то книгу, обратила внимание на ребят.
Её звонкий голос отправился разруливать ситуацию.
— Эй, мальчики, что вы там делаете?
— Шухер, — шепнул Алексей.
Близнецы разбежались в разные стороны. Давид и Женя остались вдвоём.
— Извини, — прошептал Додик.
— Да пошёл ты, — скривил лицо Женька и отправился назад к девчонке, с которой играл прежде.
Додик остался. Он сидел в углу комнаты на стуле и накручивал на палец короткие волосы.
С тех пор он долго оставался одиночкой в саду. Если с кем и переговаривался, то парой фраз. В играх со всеми участвовал, когда те проводились под командой воспитателя. А так, его все избегали, стараясь не брать в свои компании, зная, что он «друг» двух братьев, и если что…
Братья же, без зазрения, принимали от Додика каждое утро в подарок яблоки, конфеты, игрушечные машинки, приносимые им из дома. Обещая взамен нерушимую дружбу и покровительство.
Давидик осваивал грамоту, чаще сидел в одиночестве, и шевеля губами, читал какие ни будь книжки. Изредка удостаиваясь дружеского, но очень ощутимого подзатыльника от одного из братьев близнецов. В ответ натянуто улыбался, пытаясь выражением лица показать, что признателен за такое тёплое участие в его жизни.
Но год садика подходил к концу. Давидику, на школьной ярмарке уже был куплен ранец, дневник, школьная форма, тетради. Утра августа становились холоднее, предвещая начало школьной поры, а значит новой жизни.
Однажды, отец, который никогда не пил, ну, по крайней мере, Давид не видел его пьяным, после долгого бряцанья непопадающими в замочную скважину ключами, вошёл в квартиру. Он еле держался на ногах.
— Эй, милая! — произнёс он обычную фразу, но так громко растянуто и зло, словно это говорил другой человек.
Давид выскочил на зов из спальни. Он увидел как мать, вытирая руки о передник, выходила навстречу отцу. Она улыбалась и радовалась приходу любимого человека. Она хотела обнять его:
— Родно…
Договорить она не успела. Отец резко стукнул её кулаком в лицо. Мать упала возле ванной комнаты. Из рассеченной губы текла кровь. Глаза наполнились слезами, страхом и обидой.
Давид, открыв рот, смотрел на происходящее из дальнего конца коридора, стоя возле своей комнаты. Он не мог вымолвить и слова, а так хотелось закричать. Закричать от испуга, разрывавшего его грудь увиденным кошмаром.
— Что, сука!? — заорал отец. — Как тебе его член? Понравилось, да? — он пнул её ногой.
Мать беззвучно плакала, прикрыв лицо руками.
Мужчина схватил её за волосы и потащил в зал.
— Сейчас я тебе покажу настоящего мужика! — кричал он, заплетающимся языком.
— Сыно-ок, — протянула мать руки к Давиду. То ли ища спасения, то ли умоляя не смотреть на происходящее.
Отец отволок её в зал и поставил на колени.
Давид на цыпочках подошёл к двери и застыл как соляной столб.
— Не надо, — тихо плакала мать, — ребёнок…
Отец посмотрел на Давида.
— Что пялишься, ублюдок?! — он подскочил к мальчику, схватил его за шиворот и просто таки швырнул в ванную комнату. Щёлкнул шпингалет на двери.
— Мама! — наконец закричал ребёнок. Но мама не откликнулась. Давид долго ещё кричал и стучал ладошками в деревянную дверь. Размазывал слёзы по лицу. Потом постепенно голос его осип. И он, уставший, опустился на кафельный пол.
Звуков из комнаты не доносилось.
Он очнулся от дремоты. Перед глазами было лицо матери. Запёкшаяся кровь на припухшей губе. Огромный, фиолетово-красный синяк на шее. Она беззвучно плакала. Слёзы капали на лицо Давида.
— Сынок, пойдём, дорогой, — шептала она.
— Мамочка, — он обнял её за шею, мамочка, родная, он ушёл?
— Да, сыночек, да, он больше никогда не вернётся. Всё будет хорошо. Ты испугался, малыш? — всхлипывала мать, — не бойся, он больше никогда не придёт.
