— Кем назначен? — поинтересовался я.
— Французами, — пробормотал он, потупив взор. Но тут же добавил:
— Мы же с вами в плену находимся, ваше высокоблагородие. Не обменяли нас, а тут оставили.
— А что, других наших обменяли уже? — удивился я.
— Точно так. Обменяли намедни, — доложил пленный лейб-гвардеец.
— Чего же нас с тобой не обменяли тогда? — поинтересовался я.
— А про нас забыли, наверное, — пожал плечами Коротаев.
Оценив ситуацию, я дал указания:
— Ты вот что, рядовой, подними стул, садись и рассказывай.
— Про что рассказывать, ваше высокоблагородие? — не понял Степан.
— Ну, начни с того, как в плен попал, — подсказал я.
Он кивнул, поднял стул, уселся на него и начал:
— В день битвы утро выдалось ясное. Конь подо мной был добрый, Сивкой звали его. На сердце радость разливалась, что идем в бой за государя-императора нашего против поганых этих французишек. Командовал нашим полком генерал-майор Иван Федорович Янкович, храбрый командир. Сначала мы стояли в резерве. Потом стрельба началась из ружей и орудий. Она быстро усиливалась, сливаясь в канонаду. Тогда слух кто-то пустил панический, что французы наш центр смяли и уже занимают Праценские высоты…
Я перебил:
— Это не слух был. Я сам находился там, в центре позиции, и видел, как стремительно французы поднялись по склону, сходу захватывая наши батареи. Тогда я схватил знамя и возглавил атаку пехотной гвардии. Бежал на французов, пока пуля меня не свалила.
— Простите, ваше высокоблагородие, но я же не знал тогда, слух то или правда, потому что рядовым никто не докладывает. Я только приказы исполнял, как положено. Когда наш Конный полк выдвинулся из резерва, нам дали приказ выручать пехотинцев, которым туго приходилось под натиском кавалерии французов. Ну, мы переправились через ручей и атаковали супостатов, отогнав их легкую кавалерию от нашей пехоты. Потом нам дали приказ рассеять и пехоту противника. Дело происходило под плотным вражеским огнем из ружей, когда мы врубились в пехоту французов. Не знаю, скольких пехотинцев я точно убил в тот момент и конем затоптал, но пять или шесть, не меньше. Но и мы своих теряли. Я видел, как падали вокруг лошади с всадниками. Но вражескую пехоту мы потоптали изрядно и потом все-таки сшиблись с кавалеристами из французской гвардии, которая на выручку к своим кинулась. И, точно помню, зарубил я в той свалке двоих насмерть своим палашом, пока коня моего не убили. А когда пушечное ядро Сивке голову снесло, и он опрокинулся на скаку, так мне ногу и придавило его мертвым боком. Да еще и в левое плечо мое пуля попала, отчего кровь вытекла вместе со всеми силами. Оттого меня в плен французы и взяли, что сопротивляться уже никак не мог. А то я еще положил бы нескольких врагов, наверняка положил бы! — глаза лейб-гвардейца сверкнули недобрым огоньком. И я даже не сомневался, что рядовой кавалерист говорит чистую правду. А если и привирает немного, то совсем чуть-чуть. Сражение при Аустерлице, на самом деле, получилось весьма кровавым.
Выслушав Коротаева, я сказал:
— Теперь мне понятно, что в плен ты попал почти таким же нелепым образом, как и я. А сейчас расскажи, почему мы здесь оказались и в списки на обмен пленных не попали?
Он ответил:
— Ваше сиятельство, я думаю, что забыли про нас по той причине, что вас отправили сюда умирать. А раз меня при вас определили, то и меня позабыли заодно.
— А с чего ты решил, что меня умирать оставили? — спросил я.
— Так ведь главный французский хирург сказал, что вы, скорее всего, не выживете. Вот и определили вас на попечение местных жителей, как безнадежного, — ответил Коротаев честно. Потом добавил:
— Вы долго без сознания были, в лихорадке сначала горели, а потом еще две недели холодный лежали, но все-таки дышали. Потому вас не хоронили. Но все думали, что очень скоро преставитесь. А вы возьми, да и воскресни! Удивили вы меня, признаться, ваше высокоблагородие!
— Еще и не так удивить могу! — попытался я улыбнуться. Потом попросил:
— А скажи, что это за место такое? Где мы находимся?
Коротаев объяснил:
— Тут моравская деревня. Нас местный мельник на попечение взял. Ему французы что-то там заплатили за наш постой. Но я не знаю, сколько. Он же все время жалуется, что денег ему на нас дали мало, а едим мы много. Хотя вы и не ели вообще ничего за все эти дни. Вон, как отощали, ваше высокоблагородие, только кожа да кости остались.
Я приказал:
— А ну-ка позови ко мне этого мельника!
Когда мой новый денщик ушел, я рискнул спустить с кровати на пол свои голые ноги. И они, действительно, выглядели сильно отощавшими, словно бы я провел все это время в каком-нибудь концентрационном лагере смерти в плену у немцев во время Великой Отечественной. Но, зато такое значительно облегченное тело мои ослабленные мышцы могли теперь кое-как ворочать!
