– А кто мне гарантирует, что дорога не заминирована? - спросил Вилле.
– Мы, - ответил обертруппфюрер. - Мы поедем впереди, чтобы вас, чего доброго, не напугали. - Он заржал, хлопнул обер-лейтенанта по плечу и уже на ходу вскочил на подножку машины. [70]
Рудат глядел им вслед. Слышал брань Вилле, но не понимал слов. Парализованную щеку дергало, во рту все пересохло и склеилось.
– Слушаюсь, господин обер-лейтенант, - зачем-то сказал он.
Вилле посадил его в вездеход, распорядился на батальонном КП насчет передислокации и велел отвезти себя на квартиру.
– Что этому гестаповцу от вас понадобилось? - спросил Вилле, когда они с Рудатом остались наедине.
– Понятия не имею. Наверно, пошутить решил.
Оба замолчали.
– Вы меня тревожите, Рудат, - начал Вилле совсем другим тоном. - Честное слово. Скажите на милость, ну почему столько народу вас ненавидит? Цимер, Муле… или хотя бы давешний гестаповец. История с иконами, история с девчонками. Почему вас ненавидят? Мне бы хотелось услышать ответ.
– Не знаю, господин обер-лейтенант. Унтер-офицер Цимер знаком мне еще по казарме. Меня никогда не любили.
– Почему? Хотите, я вам скажу? Потому что вы, Рудат, человек неглупый и не скрываете этого. Умные люди всегда одиноки, Рудат. Очень одиноки. Поверьте, я могу об этом судить.
Он пристально смотрел Рудату в глаза. В его писклявом, как у кастрата, голосе звучали новые нотки, он словно пытался скрыть сильное волнение. «Ни дать ни взять отставной актер, - подумал Рудат. - Старая изолгавшаяся комедиантка». Вилле положил свою узкую ладонь ему на плечо и продолжал:
– Я хочу помочь вам, Рудат, ибо понимаю вас и чувствую, что и вы меня понимаете, чисто по-человечески. Вы не из середнячков, вы чужды обычности, чужды психологии толпы. У меня есть для вас сюрприз, вы будете довольны.
Он убрал руку с плеча Рудата, провел его в поповскую комнату и принялся рассуждать о мистерии искусства, которая есть не что иное, как открытая рана, о мифе страдания, первооснове всякой культуры. Показал Рудату лик Христа, блаженно кровоточащий из пятнадцати ран, и резиновые баллоны с высохшей краской. Разложил на аналое иконы с изображением пяти великомучеников, а под ними - пять объявлений о розыске партизанских вожаков, достав их из планшета. Физиогномические сопоставления. Говорил о бунте души против массовой цивилизации и болтовни насчет прогресса, о крестовом походе сокровенной искренности и о том, что Гитлер всего-навсего орудие мировой идеи. Рудат долго смотрел на фотографию человека в никелевых очках, потом сказал:
– Я должен идти. У меня вещи в Короленко.
– Вас отвезут. Надеюсь, мы вскоре сумеем продолжить нашу беседу в спокойной обстановке и поговорим основательнее.
– Охотно, господин обер-лейтенант, - ответил Рудат и подумал: «Мне только этого гомика не хватало».
Вилле изумился, застав в своей комнате Муле. Тот уплетал из банки селедку в желе и, по-видимому, уже давно подслушивал их разговор, не делая поползновений доложить о своем возвращении. На физиономии у него сияла добродушная ухмылка, ибо приехал он от Цимера, которому продал историю с пуховиками. Он, Муле, не намерен позволять всяким там извращенцам путать себе карты.
– Ты поосторожнее с Цимером, - посоветовал он, высаживая Рудата в Короленко. - Это большая лиса. Кстати, обер-лейтенант ничего тебе не говорил насчет группы управления?
– Нет, - сказал Рудат. - А при чем тут Цимер?
– Я тебе ничего не говорил. Сигареты есть?
– Ни одной.
Рудат не слишком доверял Муле. Настроение у него было препаршивое. [71]
Пёттера Рудат на квартире не нашел. И вещей тоже не было. Пёттер грузил их в венгерскую санитарную машину, которую нанял за сотню сигарет.
– В чем дело? Что приспичило этому болвану? - полюбопытствовал Пёттер.
– А, ерунда, - махнул рукой Рудат. - Приспичило рассказывать мне о мистерии искусства, которая есть не что иное, как открытая рана.
– И что же?
– Ничего. Оставь вещи. Мы в этой колымаге не поедем.
– Почему?
– Она потребуется для другого, и потом, у нее тонкие стенки. Нас перебрасывают в Хабровку, на семь километров в глубь леса, прямехонько к партизанам.
– Ночью? Опупели они, что ли?
– Приказ СС, - коротко сказал Рудат. - Надо найти тарантас посолиднее.
– А чем тебе плоха «санитарка», пока она в тылу? Залезай!
Рудат покачал головой:
– Чует мое сердце, не миновать нам хреновой ловушки. Оставь машину.
– Да что с тобой? Что нюни-то распустил? Какая ловушка?
