Наконец-то мы пробились через страшные, как сама смерть, русские болота, где нам пытались помешать остатки разбитых русских частей – и только для того, чтобы угодить в ловушку, которую для нас подготовили русские тяжелые панцеры. Битва была жестока и кровава. В течение дня наш авангард несколько раз попадал в засаду, после которой следовала стремительная контратака, основной задачей которой было не дать нам отступить под прикрытие своей противотанковой артиллерии. Потом большевики отступали, но только для того, чтобы через какое время снова поймать нас в очередную засаду. Наши панцерманы назвали эти машины «призраками» или «зомби» – в основном за то, что сколько бы мы ни стреляли из своих пушек по этим будто бы перебинтованным машинам, им все это было как слону дробина. Наши снаряды или пролетают насквозь через их призрачные силуэты, или же попросту отскакивают от их брони, словно горох, выплюнутый из трубочки. Мне как-то хочется верить во второй вариант, потому что это, по крайней мере, понятно, и к тому же их снаряды, выпущенные в ответ, вполне исправно поражают наши панцеры, зажигая скорбные костры.
Вражеских машин, противодействовавших нашим авангардам, как я уже говорил, было совсем немного, но это были отборные тяжелые «Клим Ворошилов 1», за рычагами которых, судя по всему, сидели опытные экипажи. Это не те неумехи, которые нам попадались раньше, способные загубить даже такую великолепную машину. Нет, эти экипажи явно уже пробовали нашей крови и уже ловили в прицел германские панцеры, когда те движутся колонной, не подозревая ни о чем плохом. И в маневренном бою эти русские тоже оказались весьма хороши. Попадая под удар, наши панцеры просто не успевали отходить под защиту противотанковой артиллерии. И каждый раз от вражеских снарядов загорались несколько машин.
Из-за такой горячей встречи нам приходилось продвигаться вперед осторожно, прощупывая перед собой местность пешей разведкой и в случае необходимости обстреливая подозрительные места из гаубиц. Но это сильно замедляло продвижение вперед. Если раньше мы бежали бегом, то теперь пришлось ползти по-пластунски. Кстати, пешая разведка тоже не была панацеей. Несколько разведывательных групп исчезли бесследно, а подозрительные места, где мы ожидали засады, оказались пустышками, так что несколько сотен гаубичных снарядов были потрачены на прополку кустов. Русскими там и не пахло. Зато в других местах, указанных нам как безопасные, нас уже ждал полный набор с минными полями, артиллерийскими засадами и стремительными атаками, направленными на то, опрокинуть и уничтожить противостоящий отряд. Если русские устроили тут весь этот балаган, то это значит, что в городе есть нечто такое, что стоило бы взять.
Я не могу сказать, что мой корпус понес от подобных атак серьезные потери, но вся эта деятельность сильно замедляет наше продвижение, срывает выполнение задачи и загружает работой ремонтные батальоны, у которых и без того хлопот невпроворот. Если бы сейчас были лучшие времена, то я бы вызвал воздушную поддержку «штуками» из эскадры пикирующих бомбардировщиков, чтобы те атаками с пикирования расчистили нам дорогу. Но времена сейчас совсем не те. «Штуки», конечно, вызвать можно, но на этот зов все равно никто не прилетит. Проклятые «белые демоны» сожгли люфтваффе дотла, тем самым лишив нас воздушной поддержки. Это и есть реальность, данная нам в ощущениях – настолько же действительная, как и тот налет большевистских бомбардировщиков, который обрушился на части нашего корпуса при их переправе через Припять. Много немецких солдат утонуло тогда в водах этой русской реки или было убито.
Если бы у меня была возможность, я бы обязательно спросил у пришельцев, почему они воюют за этих бестолковых русских, а не за тех, кто по-настоящему достоин их уважения. Но они мне явно ничего не ответят, а впереди у нас такой путь, что чем дальше по нему идешь, тем страшнее становится. Мы несем потери, но при этом ни на шаг не приближаемся к конечной победе. Напротив, мы сейчас от нее дальше, чем были в начале похода. Да и как же нам быть иначе, ведь впереди – окончательное поражение, за которым последуют ад, беспросветная внешняя тьма и непрерываемый зубовный скрежет…
21 июля 1941 года, поздний вечер. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина.
