Бо́льшая часть человечества обрела новые возможности и способности в результате «изменения» — форсированной эволюции. Меньшая часть осталась прежней — в силу убеждений или наличия трудноустранимых дефектов. Так или иначе, но появление нового разумного вида лишило прежних хозяев Земли средств к существованию, оставив им единственный выход — охоту на новорождённых.Герой рассказа, Пол Горо, во время такой охоты впервые сталкивается с другими людьми. Необычность в том, что они — такие же как он, и одна из них, вдобавок, — девушка. Это, в свою очередь, ведёт к новым встречам…В небольшой рассказ Вулф упаковал впечатляющее количество деталей мироустройства: «возвышенные» животные, терраформированная Луна, отсутствие денежной системы… Но в первую очередь это рассказ о любви: родителей к детям, супругов друг к другу.Джин Вулф, несомненно, один из самых признанных писателей-фантастов современности. Вулф (лучше всего, пожалуй, известный масштабной тетралогией «Книга Нового Солнца») получил премию Небьюла, Всемирную премию фэнтези и восхищение многочисленных критиков и читателей. В историях Джина Вулфа всё редко соответствует вашим ожиданиям — и этот «верволк» (werwolf) превращается в монстра, никак не меняясь.Этимологическое примечание: Оксфордский словарь английского языка отслеживает английское слово «вервольф» (werewolf) к 1000 году, где его использовали в «Законах Кнуда». Джин Вулф пользуется не столь распространённым написанием, таким же, как и Томас Мэлори. Нет никаких свидетельств, что когда-либо существовал вариант написания «вервулф» (werewolfe).Грег Кокс, из вступительного слова к антологии «Кусачее завтра» (1995)В блестящем и запоминающемся рассказе, который идёт далее, чужие, прячущиеся в тенях, — это мы, обычные, рядовые люди, в странном высокотехнологичном будущем, где этого уже слишком мало…Гарднер Дозуа и Джек Данн, из вступительного слова к антологии «Чужие среди нас» (2000)Содержание• Герой как верволк (рассказ и послесловие автора)• Дополнительные материалы:— Примечания переводчика (история публикации и другие интересности)— Статья Марка Арамини (систематический разбор рассказа)— Эссе Роберта Борски (где символы в рассказе находят подчас неожиданное объяснение)— Стихи (стихи Киплинга, которые Вулф цитировал в эпиграфе и в послесловии)
Ухнул филин, и Пол вздрогнул. Мир Пола состоял из страха, мостовой, плоти, смерти, камня, тьмы, одиночества и крови; вся кровь была, по сути, одинакова, а вот страх принимал различные формы, и за четыре года с момента смерти матери он практически не видел другого человеческого существа. На ночном митинге в парке он выглядел как розовощёкий молодой человек, сидевший в последнем ряду с краю, сложив на сведённых вместе коленях безупречно чистые руки (в отношении ногтей Пол был особенно внимателен).
Оратор говорил живо и занимательно, он определённо был хорошо знаком с темой (о чём бы она ни была) и нравился аудитории. Пол, слушатель и зритель, знал многие из слов, которые тот использовал; однако за прошедшие полтора часа он ничего не понял, и сидел, делая вид, что слушает, завернувшись в краденый плащ и собственные мысли, наблюдая за толпой и парком — по крайней мере, это не было домом-призраком, не было ловушкой; луна уже взошла, аромат ночных цветов наполнял воздух парка, а деревья, растущие вдоль тропинок, светились голубоватым светом, который сами же и вырабатывали; в городе, за пределами последней живой изгороди, огромные здания, новые и старые, казались горами, подсвеченными изнутри.
Полисмен — не человек и не господин — неторопливо брёл по краю толпы слушателей, его глаза горели тупостью. Пол мог бы убить его меньше чем за секунду, и смаковал мысль о смерти полисмена в отдалённом уголке своего разума, даже сосредоточившись на том, чтобы выглядеть как один из
Митинг был окончен, и он подумал, не послужила ли ракета неким сигналом к этому. Господа не пользовались временем — по крайней мере не так, как это делал он, не так, как научила его худая женщина, что была его матерью, в небольшом приюте, устроенном ею в башенке дома, некогда (по её словам) принадлежавшего семейству Горо: сейчас же это был всего лишь обычный дом, слишком старый, чтобы его сносить. Не пользовались они и деньгами, о которых он, как и любой другой старомодный
Господа поднимались, и там были слёзы и смех, и этот третий эмоциональный тон, который не был ни весельем, ни печалью: шелковистый звук, который люди издать не в состоянии, но который, как думал Пол, мог выражать довольство — подобно мурлыканью кошки, или чувство общности — подобно воркованию голубей. Полисмен кивал лохматой головой, улыбаясь, греясь в чувстве признания, одобрения тех, кто возвысил его из животного состояния.
Стоит полисмену заметить Пола, всё будет конечно. Полисмен был слишком туп, слишком неразумен, чтобы внешний облик одурачил его так же, как и его господ. Он, считая Пола господином, никогда не осмелится встретить его взгляд, но, ища одобрения, обязательно заглянет ему в лицо, и увидит там не то, что ожидает увидеть, а то, что будет там на самом деле. Пол, пригнувшись, нырнул в толпу, избегая красавицы с глазами цвета жемчужин, предпочтя идти в тени её толстого спутника, где полисмен не увидит его. Толстяк извлёк из коробочки в форме луны порошок и растёр его меж ладоней. Порошок, выделяя запах малины, застыл, и толстяк, просеяв крохотные кристаллики алого льда по своей манишке, удовлетворённо крякнул, а затем предложил коробочку женщине, которая сперва отказалась — лишь для того, чтобы (три шага спустя) принять её, когда толстяк буквально всучил её ей.
Они уже прошли мимо полисмена. Пол отстал от пары на несколько шагов, задумавшись, станут ли они сегодняшними… будет ли вообще сегодня ночью мясо. Некоторых будет ждать транспорт. Если в их числе окажется избранная им пара, ему придётся искать других — и быстро.
Их не ждали. Они вошли в каньоны, пролегавшие меж зданий; он же отстал ещё дальше, а затем свернул в сторону.
