Изобретательный и смелый воин, Туркенич постоянно искал и находил все новые и новые приемы борьбы с оккупантами. На станции Изварино группа Туркенича заразила клещом несколько складов с зерном, приготовленным для отправки в немецкий тыл; в ближайших к Краснодону селах и хуторах она сжигала хлебные скирды, захваченные немцами; в хуторе Волчанском освободила из концентрационного лагеря 75 бойцов и командиров Красной Армии, устроила побег 20 раненых красноармейцев из Первомайской больницы.
Когда гитлеровцы раскрыли подпольную комсомольскую организацию, Туркенич, обманув полицейских, бежал из города, после нескольких неудачных попыток перешел линию фронта и в рядах советских гвардейцев стал сражаться с немцами.
Вступив со своей частью в Краснодон, Туркенич пришел на братскую могилу молодогвардейцев и дал священную клятву:
— Я не сниму этой солдатской шинели до тех пор, пока последний клочок нашей земли не будет освобожден от проклятого зверья, пока последний немец, вступивший на нашу землю, не будет уничтожен.
Последний раз я видела своего Олега 11 января — измученного, больного, обмороженного. Домой он притти не мог — там ждали его немецкие жандармы. Он пошел к соседке. Мне сказали об этом, и я побежала к Олегу. Надо было его куда-то прятать. Я решила отправить сына в соседнее село. Нарядила его девочкой и пошла с ним. Больно мне было смотреть на Олега. Чуяло материнское сердце: быть беде. Не выдержала, расплакалась:
— Увижу ли тебя, сынок?
А он утешает:
— Не плачь, мама. Жив останусь. Себя береги. А меня немцы не поймают. Скоро наши придут, недалеко уже… Заживем, мама, да еще как!
И верно, скоро пришли наши. Только сынку моему не довелось дожить до светлого дня. Не уберегся мой мальчик. Убили изверги моего Олега…
…Что только сделали с ним немецкие палачи! Когда раскопали яму, я сразу узнала его. На нем осталась одна только рубашка, та самая, которую я надевала на него своими, руками. На щеке рана, один глаз выколот, голова разбита. А виски белые-белые, как мелом посыпаны. Какие же муки принял он в смертный свой час! Чем расплатятся немецкие убийцы за седины моего Олега?..
При жизни он часто любил говорить:
— Чем жить на коленях, лучше умереть стоя.
И слову своему он не изменил; на колени перед немцем ни разу не становился, умер стоя.
Люди, которые вместе с ним сидели в тюрьме, рассказывают, что он не боялся ни пыток, ни самой смерти. Начальник полиции спросил его:
— Почему не покоряешься немцам? Зачем пошел в противонемецкую организацию?
— Затем, — ответил Олег, — что люблю свою родину и не хочу жить на коленях. Лучше смерть, чем немецкое рабство.
Смертным боем били его немцы за гордые эти слова, а он не сдавался, стоял на своем. В жандармерии, говорят, он старался быть веселым, все время пел, подбадривал ребят:
— Хоть и умрем, так знаем за что!
Ему было всего шестнадцать лет. Он мечтал стать инженером. Очень любил литературу, много читал, сочинял стихи. Увлекался шахматами, спортом. Очень хорошо танцовал, обожал музыку. Но любовь к книгам у Олега была особенной, безграничной. Библиотеку Вали Борц он перечитал всю, до единой книги. Он очень хотел научиться играть на рояле и даже в дни оккупации не давал покоя Вале Борц, требуя, чтобы она с ним занималась.
Рослый, широкоплечий, он выглядел старше своих лет. Его все находили красивым. У него были большие карие глаза, длинные ресницы, ровные широкие брови, высокий лоб, русые волосы. Олег никогда не болел. Он был на редкость здоровым мальчиком.
В школу Олег поступил семи лет. Учился очень хорошо, с большой охотой; по всем предметам у него были отличные оценки.
До 1940 года мы жили в Киевской области, а после смерти мужа переехали с Олегом в Краснодон, Ворошиловградской области, к моему брату. Здесь Олег приобрел много друзей, здесь же он вступил и в комсомол.
Закончить среднюю школу Олег не успел. Он перешел в десятый класс, когда началась война.
В июле 1942 года фронт приблизился к Краснодону. Олег и мой брат пытались уехать на восток, но сумели добраться только до Новочеркасска и там попали в окружение. Дороги были отрезаны. Пришлось им возвращаться обратно, в Краснодон. Здесь уже были немцы. Во-всю свирепствовал немецкий «новый порядок»: расстрелы, массовые аресты, порки.
Олег по возвращении сильно изменился: стал скрытным, часто уходил из дому или приводил к себе товарищей, и они по нескольку часов, запершись, сидели в комнате. Долго я не могла понять, в чем дело. Как-то раз, случайно вернувшись домой не в урочный час, застала у себя нескольких ребят. Они что-то писали и, увидев меня, торопливо спрятали бумагу. Я попросила сказать, чем они занимаются. Ребята отмалчивались. Я настаивала. Тогда Олег заявил:
— Мы пишем листовки.
А товарищей он успокоил:
— Не бойтесь, мама нас не выдаст.
Я заинтересовалась:
— Что же вы будете делать с листовками?
— Пойдем в театр и будем их там распространять.
