Пушки вынеслись на полных рысях, и тотчас же загудели в воздухе гранаты. Первые же выстрелы заставили турецкую пехоту остановиться, а затем повернуть назад.
Преображенцы шли через Искер побатальонно, маршируя как на параде. Солнце опускалось уже к закату на цепи Витоша, окрасив их в густые синие тона. Противоположные цепи Большого Балкана светились нежнорозовым светом и казались прозрачными. Бледно-розово отливала и вся снежная долина Софии. В пылавшем селении Враждебна густой дым поднимался шестью громадными столбами, сквозь которые просвечивало красное пламя.
— Смотри! Как красиво! — воскликнул поручик Кропоткин, маршируя рядом с Рейтерном. — Это же не бой, это опера!
Он повернул к штабс-капитану свое молодое улыбающееся лицо и, не меняя выражения, стал медленно оседать на лед.
— Кропоткин! Голубчик! Что с тобой? Ты ранен? — закричал Рейтерн, подхватывая его под мышки.
— Нет, — явственно ответил поручик, продолжая улыбаться. — Я не ранен. Я убит.
Улыбка уже застывала на его лице, которое делалось иным, фаянсовым, белело уже нездешней белизной.
Преображенцы обошли маршем горящую деревню Враждебна и были остановлены приказом Гурко. Он хотел подождать, пока вернутся основные силы из Араб-Конака и Ташкисена.
Получив донесение, что сербские войска, пользуясь непрерывными победами русских, сами продвинулись вперед, заняли город Пирот и приближаются к Софии, Гурко предложил союзникам закрепить общее братство совместным наступлением на Софию 24 декабря, накануне праздника рождества Христова.
По диспозиции 24 декабря колонна Вельяминова должна была обойти Софию с правого фланга, а Раух
241
16 Герои Шипки
вести атаку с фронта. Войска стояли наготове, когда 23 декабря около одиннадцати утра от Рауха прискакал вестовой с донесением, что София оставлена турками, бросившими все свои лагеря и огромные склады. Причина их бегства была та же самая, что и поспешное отступление из-под Араб-Конака: искусный и быстрый маневр обходного движения через Балканы.
Гурко в минуту уже сидел на коне и мчался в галоп по шоссе к городу. Густыми колоннами шли войска, и солдатская песня гремела повсюду густо, с удальским напевом: «Ах, вы сени, мои сени...» — раздавалось в одном месте. «Где мы с вечера резвились...» — хором выводили солдаты впереди.
— Здорово, стрелки! Здорово, измайловцы! — прерывал на секунду песню мчавшийся мимо колонн Гурко. — Спасибо вам за службу!
«В хороводах веселились...» — звучало сейчас же за проскакавшим генералом.
Минареты Софии уже высились совсем рядом, широко по долине разворачивались кварталы. У ворот города густо толпился народ. Духовенство с хоругвями и образами ожидало Гурко. Болгары кричали, пели, хлопали в ладоши.
Гурко в сопровождении свиты двинулся к церквп святого Стефана. Из окон домов женщины, девушки и дети сыпали на голову командующего веточки мирта.
После торжественного богослужения, совершенного болгарскими священниками, Гурко вновь отправился к войскам.
В полевой госпиталь несли несколько солдат, раненных в мелких стычках с засевшими в турецких кварталах башибузуками. Один из них привлек внимание генерала. Опрокинутая голова с закрытыми глазами, смертельная бледность лица и скорченное в судороге тело — все говорило о сильных страданиях. Вокруг шли солдаты, провожая своего унтера.
— Антон Матвеич, больно тебе, родимый?
— Да положите же его ловчее...
Гурко слез с коня и подошел к носилкам, узнав старого гренадера: «Я так и не отблагодарил его...»
— Куда ранен? — спросил командующий у носильщиков.
Один из них поднял борт шинели: бок мундира был разодран, рубаха и тряпка, послужившая первою перевязкою, набухли кровью; с носилок тоже капала кровь. Пуля попала в нижние левые ребра.
— Солдат! — глухо и властно позвал Гурко.
Бобин застонал и открыл глаза, остановив взгляд на
генерале.
— Ты узнаешь меня? Помнишь маневры... под Петербургом...
Унтер-офицер силился что-то сказать, но только бессвязные хрипы вырывались у него из горла. Наконец он совладал на мгновение с собой:
— Козлов, ваше превосхо... Козлов...
— Это он своего дружка поминает, — хмуро пояснил командующему один из гренадер. — Замерз дружок-то его на перевале.
— Ты видишь меня, солдат? — снова спросил Гурко.
Бобин молчал.
— Нас он не видит, — продолжал носильщик. — Небось, Козлов его уже там встречает... Вот он с ним и разговаривает...
Да, переход через Балканы был завершен, а смерть продолжала косить людей. В случайной стычке с башибузуками был убит командир 3-й гвардейской дивизии добрый старик Каталей и тяжело ранен в позвоночник генерал Философов. Погиб и командир лейб-гвардии Волынского полка генерал Миркович, на редуте у которого под Плевной Гурко со Скобелевым соревновались в отваге.
«И сколько еще погибнет...» — пронеслось в голове командующего.
17
