ского «Под Красным крестом (посвящается памяти баронессы Ю. П. Вревской)». От имени солдата поэт рассказывает о том, как сестра милосердия, сняв с себя рубашку, надела ее на больного.
Она из укромного вышла угла И светлым виденьем ко мне подошла —
И с дрожью стыдливой любви мне
сказала:
«Привстань! Я рубашку тебе принесла...»
Я понял, она на меня надевала Белье, что с себя потихоньку сняла.
Но нет! Не забыть мне сестрицы святой!
Рубашку ее сохраню я до гроба.
Эти строки произвели сильное впечатление на Тургенева, который 17(29) апреля 1878 года писал Я. П. Полонскому: «Я сам ежедневно с особым чувством скорби п жалости вспоминаю о бедной баронессе В<ревской>, и твое стихотворение в «Н<овом> в<ремени>» вызвало слезы на мои глаза. Чудесное было существо — и столь же глубоко несчастное!»
Болгарский историк свидетельствует, что В. Гюго, который встречался с Ю. П. Вревской в Париже, создал стихотворение, посвященное ее памяти. Гюго писал: «Роза на Русия откъсната на българска земя» («Русская роза, погибшая на болгарской земле»).
Тургенев откликнулся на ее смерть одним из самых замечательных стихотворений в прозе «Памяти Ю. П. Вревской»:
«На грязи, на вонючей сырой соломе, под навесом ветхого сарая, на скорую руку превращенного в походный военный госпиталь, в разоренной болгарской деревушке — слишком две недели умирала она от тифа.
Она была в беспамятстве — и ни один врач даже не взглянул на нее; больные солдаты, за которыми она ухаживала, пока еще могли держаться на ногах, поочередно поднимались с своих зараженных логовищ, чтобы поднести к ее запекшимся губам несколько капель воды в черепке разбитого горшка.
Она была молода, красива; высший свет ее знал; об ней осведомлялись даже сановники. Дамы ей завидовали, мужчины за ней волочились.... два-три человека тайно и глубоко любили ее. Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слез.
Нежное кроткое сердце... и такая сила, такая жажда жертвы! Помогать нуждающимся в помощи... она не ведала другого счастья... не ведала — и не изведала. Всякое другое счастье прошло мимо. Но она с этим давно помирилась, — и вся, пылая огнем неугасимой веры, отдалась на служение ближним.
Какие заветные клады схоронила она там, в глубине души, в самом ее тайнике, никто не зная никогда — а теперь, конечно, не узнает.
Да и к чему? Жертва принесена... дело сделано.
Но горестно думать, что никто не сказал спасибо даже ее трупу — хоть она сама и стыдилась и чуждалась всякого спасибо.
Пусть же не оскорбится ее милая тень этим поздним цветком, который я осмеливаюсь возложить на ее могилу!»
* # *
В болгарском городе Бела сохранилась до наших дней могила Юлии Петровны Вревской с памятником на ней. Небольшой из белого камня памятник обвит плющом и увенчан маленьким крестиком. На камне высечены слова:
Сестры милосердия Неелова и
Баронесса Вревская.
Январь 1878 года.
У могилы и памятника никогда не увядают цветы.
369
24 Герои Шипки
(Болгария)
Ранней весной 1877 года улицы Санкт-Петербурга были необычайно оживлены. Ожидали крупных событий. И слухи подтвердились. 24 апреля в Кишиневе был обнародован манифест об объявлении войны Турции. Поистине свершилось чудо. Россия поднялась на защиту национальной независимости славянских народов Балканского полуострова, на этот раз с оружием в руках. Люди читали сообщение и плакали от волнения.
Молодые студенты Всеволод Михайлович Гаршин и Василий Назарович Афанасьев, квартировавшие в доме номер 33 на улице Офицерской, по-своему восприняли эту взбудоражившую всю Россию весть. Вася вбежал в комнату с манифестом в руках и крикнул:
— Сева, война!
Гаршин, склонившийся над начатой несколько дней тому назад статьей о постоянной художественной выставке, отбросил ручку и выхватил газету из рук товарища. Вскочив на кровать, он начал читать во весь голос, будто декламируя: «Божьей милостью, Мы, Александр II и самодержец всея Руси, царь польский, Великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая...»
— Как будем жить дальше, Вася? Как маменькины сынки или как мужчины? — спросил Гаршин, закончив чтение.
— Разумеется, Сева, как мужчины.
В тот же день друзья отправили домой письма с просьбой благословить их добровольцами на фронт. К этому времени отца Гаршина, кадрового офицера, уже не было
в живых, и юноша писал, обращаясь к матери, Екатерине Степановне Гаршиной: «Маменька, я не могу укрываться за стенами института, когда мои сверстники подставляют под пули лоб и грудь. Благословите меня! Вася тоже уходит на войну...»
