Эй, дубинушка, ухнем! —
начинает молодой усталый голос, и остальные подхватывают, наваливаясь на орудие:
Эй, зеленая, сама пойдет!..
— Ну, ну, матушка! — кричат задние.
Гурко молча слезает с коня и сам подставляет плечо под задок орудия. Холодный ветер ходит по лесу и шумит между вершинами обледенелых деревьев, несется с горных гребней, бросая в лицо то мелкими брызгами дождя, то порошинками снега. Борода у Гурко намокла и обледенела.
Видя любимого командира, солдаты выбиваются из сил, но орудие едва продвигается вверх.
Вместо одного дня, который предполагал затратить Гурко на подъем орудий в горы, потребовалось трое суток непрерывной изнурительной работы.
Ободрив солдат, командующий отправляется дальше, в расположение отряда Дандевиля. Лошадь уходит ногами в жидкую грязь, скользя и поминутно спотыкаясь. Вереницей тянутся солдаты, с трудом передвигая ногами в клейкой массе. Шинель, лицо — все забрызгано грязью.
Путь до того труден, что на сильном коне приходится добираться более трех часов. Чем выше в гору, тем реже лес, который мало-помалу уступает место громадным камням, покрытым мхом. На вершине густое облако закрыло контуры двух восьмипушечных батарей. Они молчаливо глядят в туманное пространство.
На опушке леса перед своей палаткой командующего встречает генерал Дандевиль, сорокалетний, с нежным румянцем во всю щеку.
Туман начинает рассеиваться, и оба генерала отправляются на батарею. Гурко приказывает открыть огонь, и с вершины к туркам несутся шестнадцать гранат. Командующий ежеминутно переходит с места на место, чтобы лучше видеть действие снарядов. Но, кроме белых дымков над лысиной Шандорника и над профилем редута, ничего нельзя разглядеть. Турки тотчас же отвечают залпами, и вот уже в лесу поднимается грохот, свист и вой, удесятеряемый эхом.
— Своя? — спрашивает поручик Полозов у фейерверкера Слепнева и сам отвечает: — Чужая!
— К семеновцам пошла! — уточняет фейерверкер полет гранаты.
— Опять без супа оставит! — улыбается неунывающий Полозов.
— Можете себе представить, Иосиф Владимирович, — решается оторвать Гурко от наблюдений Дандевиль, — вчера турецкая граната влетела семеновцам на кухню и прямо в котел с супом!
— Метко стреляют! — не то с похвалой, не то с осуждением отзывается Гурко и снова приникает к биноклю. — Видимость, однако, никудышная...
— А вчера было так ясно, — говорит Дандевиль, — что различались даже верхушки минаретов Софии!
— София... — думает вслух Гурко. — Так близко и так далеко...
Прослышав о приезде командующего, на батарею поднимается генерал Краснов, назначенный начальником кавалерийской бригады. При виде его взгляд у Гурко светлеет.
— Помнишь, Данила Васильевич, как у перевала под Уфланли ты угостил меня супом из слив. Веселое было время!
— Оно и нынче не так уж плохо, — откликается Краснов своим характерным казачьим говорком и предлагает: — Прошу ко мне в палатку отобедать. Слив нет, зато сливовица найдется...
Гурко благодарит своего боевого товарища, умалчивая о том, что предложенное меню его не очень устраивает. Любимое кушанье генерала в походе, хоть это и плохо вяжется с суровым характером командующего, — манная каша на молоке с сахаром. Да где же взять на эдакой шишке корову...
Денщик уже расставляет на коврике тарелки, рюмки, миску с зажаренным мясцом, именуемым «беф а-ля Крас-нофф», бутылку ракии.
— Вот изволите видеть этого казачишку, — подмигивает Краснов в сторону денщика. — Хвастает, что Шан-дорник может взять!
— Точно так! Взять можно, ваше превосходительство!. — вытягивается чубастый казачина.
— Ну да как же можно, расскажи! — поощряет его улыбкой Гурко.
— Рассказать доподлинно не могу, а ежели бы, то есть, нашим станичникам изволили бы приказать: «Возьмите, мол, братцы, самый этот Шандорник», — и точно бы взяли!
— Да как бы взяли-то? — донимает его Данила Васильевич. — На коне с пикой, что ли?
— Зачем на коне с пикой, — обижается казак. — Уж не могу знать, как бы взяли. Собрались бы, это, посудили бы, высмотрели бы, а потом бы подползли, да и ворвались в крепость...
— А как бы вас там рожном приняли?
— Зачем рожном! — уже сердится денщик. — Мы бы не полезли на рожон, а полезли бы, кабы рожна не ждали. Вон они ночью, сказывають, сплошь спять. Всех бы и передушили, а не то бы связали и к начальнику бы представили, — просто и спокойно доказывает он, словно рассказывает о том, как он назавтра заседлает своего маштака, сядет и поедет.
— Что ж, в самом деле, Данила Васильевич, может, и впрямь взяли бы редут? — улыбается в бороду Гурко. — Выискались бы молодцы, разнюхали бы все да и забрали Шандорник...
— Да где ж! Так, зря болтают! Необразованные земле-еды! — с притворной насмешкой отвечает Краснов. — Не ихнего ума это дело!
