— Ишь ты! — восхитился первый солдат. — Бога не убоялся!
На него шикнули, и Йошка продолжал, вдохновленный общим вниманием:
— Ну-с, так вот и закабалился черт в службу солдатскую на двадцать пять лет. Снял с себя солдатик амуницию и ружье поставил, и тут его чертовым духом подняло и понесло вплоть до Танбовской губернии, до села родимого, до избенки его горемычной. Зажил себе солдатик во свое удовольствие, а черт, значит, службу за него справляет...
Кропоткин придвинулся поближе к солдатам, стараясь не смутить их, не обнаружить своего присутствия. Сказка увлекла и его.
— Перерядился дьявол во солдатскую шинель, — журчал голос Йошки, — не хочет только портупею крест-накрест надевать — вестимое дело, боится креета-то. Взял да и надел через левое плечо и тесак и сумку и словно ни в чем не бывало похаживает себе с ружьем на часах. Приходит смена. Ефрейтор глядь: «Чтой-то у тебя, брат, тесак по-каковски надет?» — «Да пгго, братцы, правое плечо сомлело — болит...» — «Вот те: на пле-чо! Надевай!» — «Как хошь, не надену!» Доложили после смены ундеру старше му. Ундер черту зуботычину: надевай, значит. «Не надену — плечо болит». Он ему другую. «Нет, што хошь, не надену!» Ротному докладывают. Ротный ему на другой день всполосовал спину: «Надевай!» — «Нет, что хошь, не надену!» Полковому доносят. Полковой ту же самую расправу над ним сочинил, а черт все-таки не надевает... Что тут делать? Шефу докладывать приходится. А черта между тем по спине полосуют: «Надевай, значит!» — «Нет, не надену!» Наконец в лазарет слег да через три дня и помер... «Нет, — говорит, — невмоготу...»
Йошка закончил сказку, но все молчали. «Они восприняли ее, — подумал Кропоткин, — и не сказкой вовсе, а тяжелой бывальщиной». И теперь офицеры и унтеры, случалось, раздавали зуботычины, хотя прежнего мучительства не было.
— Да, —- нарушил молчание голос, очевидно, бывалого солдата. — Битье ни в чем не поможет. Медведя и то палкой не научишь...
Тут неподалеку сухо и громко треснул выстрел. Кропоткин вздрогнул и пошел на него. Он наткнулся в темноте на штабс-капитана Рейтерна.
— Что, турки? Обнаружили нас? — тревожно спросил поручик.
— Да нет! — ответил Рейтерн. — Нелепая случайность. У артиллеристов офицер чистил перед костром револьвер и забыл в барабане патрон. Представляешь, залепил себе прямо в лоб. Какой-то Полозов.
Гурко проснулся раньше, чем показалась заря на небе, потребовал сейчас же лошадь и поехал на вчерашнюю тропинку следить за подъемом орудий. В этот день дело пошло гораздо успешнее. Козловский полк, утомленный форсированным маршем из-под Плевны в Орхание, был заменен лейб-гвардии Преображенским. Девятифунтовые орудия споро полезли в гору на руках солдат под «Дубинушку» и нецензурную песню про некую бесшабашную Ненилу, со свистом, гиканьем и прибаутками. К тому же гвардии, вооруженной легкими берданками, было проще — отвернул штык и закинул берданку за спину. Уже восемь орудий были втащены на перевал, остальные подтягивались. В гору поднималась вся авангардная колонна.
Гурко к вечеру вернулся на казачий пост, где он провел предыдущую ночь, усталый и измученный. Целый день он не сходил с лошадп, целый день ничего не ел.
— Дело благодаря бога, кажется, продвигается! — громко сказал он, растянулся у костра и закрыл глаза.
Лицо его было бледным и истомленным. Но спал он недолго: через полчаса поднялся и приказал Красухину седлать свежую лошадь, чтобы ехать в отряд Шувалова, отвлекавший внимание турок у Шандорника.
— Как только стемнеет, начать спуск с горы! — распорядился Гурко и добавил, обращаясь к командиру пре-ображенцев флигель-адъютанту Оболенскому: — Вас не манит туда, полковник? — и указал па синевшую за последним гребнем гор широкую даль.
Первым ввечеру спустились казаки. А за ними офицеры, взяв своих коней в поводья, повели преображен-цев вниз по скользкой тропе. Было совершенно темно, вьюга била в лицо мелким снегом, но гвардейцы шли весело. Внизу уже горели мелкие огоньки селения Чурьяк, лежавшего в низине, которая соединялась с долиной Софии.
Русские были уже за Балканами.
Болгарские проводники со страхом восприняли намерение русских идти на Баба-гору с заходом в тыл турецкому правому флангу. Они утверждали, что влезть на Баба-гору невозможно, что в эту зиму снега выпало слишком много. В ответ начальник авангарда генерал Краснов и усом не вел:
— Пустяки, братушки... Эка невидаль — снег...
Доктор Цареградский развил кипучую деятельность и собрал в помощь русским около восьмисот болгар. Лесная дорога, врытая в крутые скаты, была совершенно забита снегом, который болгары отваливали огромными сугробами. Вскоре они нагнали орудия авангарда и начали расчищать путь далее к перевалу. Четырехфунтовые пушки снимались ими с лафетов, к ним привязывался длинный канат и поперек его толстые палки. Человек по пятьдесят болгар тащили каждое орудие, оглашая горы песней: «Ой, ви, болгаре-юнаце, ви во Балканы
родени...»
Краснов уже находился в густом лесу под самою макушкой лысой Баба-горы и отсюда обозревал вершины Балкан.
