— А все турок проклятый! — отвечает старослужащий. — Без его так и шли по суше без всякой помехи ат до самой Софии.
— Кабы на гору, дяденька, взобраться, все легче… — мечтает солдатик.
— Вот я шесть лет служил на Капказских горах, — отзывается «дяденька». — Там скалы почище энтих гор, а дороги не в пример легче…
Еще через час солдаты один за другим начали падать в снег. Целые партии козловцев, не выпуская гужей и веревок, лежали на тропинке и спали. Поднимавшийся на перевал Гурко сумрачно оглядывал их.
Около полуночи он остановился у казачьего поста, расположенного в лесу у перевала. Тут горел яркий костер. Неподалеку стоял шалаш, наскоро сооруженный из прутьев и покрытый сеном. Гурко слез с лошади, бросив ординарцам:
— Ночь проведем здесь…
Нагловский примостился рядом с командующим. Гурко поминутно посылал ординарцев за десять, пятнадцать верст по горам: то в колонну Вельяминова, то на позиции Шувалова, то к Рауху.
— Авангард ползет черепашьим шагом… Еще ни одно орудие не втащено на перевал… — глухо сказал он начальнику штаба. — Турки могут пронюхать о нашем обходном движении. Тогда они укрепятся в проходах, и все будет проиграно!
От Вельяминова пришло невеселое донесение, что путь на Умургаш тяжел до крайности, почти невозможен для артиллерии, хотя сам он готов втаскивать орудия даже и на египетскую пирамиду.
Через несколько часов бодрствования сдал и железный организм командующего: у костра, закутавшись в рыжий войлок, Гурко задремал. Нагловский не смыкал глаз. Он принимал донесения и сам отдавал распоряжения.
Костер догорал, пламя угасло, оставив лишь рдяные угли. Белая яркая луна высоко взошла на небе. Становилось все морознее. Какой-то солдатик, увидя с дороги костер, завернул к нему, тихонько переступая через спящие фигуры, и присел у ног Гурко. Он достал манерку, нагреб в нее снегу и стал растапливать снег, кроша сухари. Один из ординарцев спросил его:
— Дядя, а ты из Плевны будешь?
— С-под Плевны, — отвечал солдат неохотно.
— А где же ты уселся? — полюбопытствовал ординарец.
— Сухари варю.
— Ведь ты, дядя, у генерала в ногах сидишь.
Солдат обернулся, молча поглядел на рыжий войлок и остался на месте, мешая кусочком палки воду с сухарями.
— Генералу холодно, — снова заговорил ординарец. — Ты бы пошел дровец в огонь подложил — генерала бы согрел…
Солдат так же молча встал, исчез в темноте и через несколько минут появился с охапкой прутьев. Костер затрещал, вспыхнуло снова пламя, и густой дым поднялся в холодном воздухе. К солдату обратился Нагловский:
— Тяжело было тащить орудие?
— Тяжело, ваше благородие, — ответил тот, не подозревая, что говорит с генералом.
— Теперь вам чуть-чуть осталось до перевала. Приналягте, голубчики, немножко…
— До-отащим, ваше благородие! Не сумлевайтесь! — уверенно и спокойно ответил солдат.
А в версте от них дежурный по батальону поручик князь Кропоткин обходил преображенцев, которые наутро должны были сменить Козловский полк.
Он остановился у края ущелья, вглядываясь в молчащую черную пустоту, и задумался. Вспомнил невесту в Петербурге, бледную девушку, учившуюся на Бестужевских курсах, ее тонкую, с близкими ниточками вен кожу, от которой горьковато пахло увядающим нарцисом.
«Останусь жив, обвенчаюсь тотчас же по приезде… — решил он и загадал: — Если до конца дежурства не будет ни одного выстрела, останусь жив…»
Неподалеку тлели огоньки трубок: в низинке расположились биваком солдаты, коротая время разговорами.
— А что, ребята, я вам скажу, — послышался голос. — Ведь братушки-то здешние куда против нас лучше живут… Земля сама все родит, да по два раза… А уж сколько тут свиней, птицы, овец! Вот у нас бы в Расее так…
— Зато турок лютует пуще нашего ундера, — насмешливо ответил ему другой солдат.
— Лютует, чисто зверь… — согласился третий голос, в котором поручик узнал Йошку. Кулинарными упражнениями повару было теперь заниматься невозможно, и он ушел в роту. — А вот на ундера вы напрасно. Вы, братцы, и не знаете, как лютовали в армии раньше, а я знаю. Вот тогда начальство мучило нас, ровно турок. Я ведь двадцать лет как служу, и первый десяток лет ходил в солдатах…
Кропоткин понял, что Йошка уже пропустил пару стаканчиков и теперь находится в благодушном настроении.
— Раньше, братцы, так лютовали, что сам черт не вынес… Знаете сказку про черта?
— Нет, Йошка, расскажи! — с разных сторон послышались просьбы.
Поломавшись для порядка, Йошка начал:
— Извольте. Было это, братцы мои, не то чтобы давно, да и не то чтобы недавно, а так себе — средне. Аккурат перед отменой крепостного права. Жил-был это один солдатик в полку, вот хоть бы как ты теперь. Молодой еще, не старый… Сгрустнулось очень ему, домой захотелось… И подумал себе он тут: «Ах, кабы хоть черту-дьяволу душу свою прозакладывать! Пусть бы он за меня службу нес, а меня бы домой снес». Глядь, он, черт, тут как тут! «Изволь, — говорит, — пошто не удовлетворить…»
— Ишь ты! — восхитился первый солдат. — Бога не убоялся!
На него шикнули, и Йошка продолжал, вдохновленный общим вниманием:
