Много чего было сделано за это время. Продолжая оперативно обеспечивать 442-й госпиталь, он сумел выявить женщину-агента, не только разбрасывавшую по госпиталю немецкие листовки, но и «позаимствовавшую» из стола начальника командировочные предписания. С его участием была проведена «разработка», а затем обезврежена шпионская группа, засланная в Ленинград и имевшая свою штаб-квартиру на Петроградской стороне, на Большой Пушкарской улице. Уже в 1945-м он разоблачил агента-диверсанта разведоргана «Цепеллин», заброшенного на «глубокое оседание»…
За время героической обороны Ленинграда в городе и на передовой погибли в боях и умерли от ран, голода и болезней 1276 офицеров военной контрразведки. Казалось, теперь всё самое худшее и страшное осталось позади.
Но знать бы Борису, какие «бои» ожидали его в недалёком будущем!
…Когда-то Борис Михайлович передал нам оригинал своих воспоминаний, которые были опубликованы в одном из журналов. Это рассказ о так называемом «Ленинградском деле» — очередном кремлёвском «переделе власти».
Не будем говорить о «политических играх», ограничимся тем, что непосредственно коснулось Пидемского. В основе рассказа — его воспоминания.
После разгрома партийно-советских органов города на Неве «московские товарищи» решили взяться за Ленинградский военный округ. В ЛенВО для проверки прибыла комиссия Главного политического управления Вооружённых сил СССР (как оно тогда называлось), имевшая чёткие указания. Но тут их ожидал, как говорится, «облом»: доносчиков и клеветников среди военных не нашлось.
«Начальник Управления военной контрразведки ЛенВО генерал А.С. Быстров[241] тоже не дал, несмотря на нажим, никаких компрометирующих материалов на командующего войсками округа, его заместителей, члена Военного совета, начальника штаба. Быстрова обвиняли в укрывательстве, грозили санкциями, если хоть что-либо не даст негативного на лидеров округа. Не дал ничего. Расплату за честное поведение он вскоре почувствовал.
В результате “проверки” округа столичное руководство на основании доклада комиссии было вынуждено ограничиться снятием с должности, “для пользы службе”, командующего войсками ЛенВО генерал-полковника Д.Н. Гусева[242] — в войну начальника штаба фронта, кавалера высших наград страны, в том числе четырех орденов Ленина, орденов Суворова, Кутузова и многих других»{318}.
Но, к сожалению, в Управлении контрразведки округа нашлись люди, недовольные своим начальником (в записках Пидемский говорит о некоем К., не называя фамилии), — и Андрианов[243], вновь назначенный первый секретарь обкома, присланный в Ленинград «для наведения порядка», дал указание подготовить партийное собрание. Фактически — для разбора «персонального дела» генерала Быстрова, хотя официально это и не говорилось.
Пересказывать хода собрания не будем — чтобы всё понять, достаточно того, что сказал на нём Пидемский. Он говорил так:
«Мне непонятно, во-первых, то, почему сегодняшние “обличители” генерала все годы, когда он, по их словам, “разлагался” и разлагал подчинённых “совместной пьянкой”, молчали, хотя партийных собраний за это время прошли десятки. Ни разу не заходили они и в партбюро. Во-вторых, можно ли считать моральным разложением совместный воскресный выезд начальников и подчинённых, не занятых работой, на рыбалку или по грибы и “распитие” там за завтраком по сто — сто пятьдесят “фронтовых”. Пусть выступят и скажут, кто и где пил меньше? Это коллективный отдых на природе, общепринятый, и не разлагающий, а сплачивающий коллектив.
Грубость коммуниста Быстрова — дело другое. Она требует партийного осуждения и исправления. Но почему никто раньше… ему по-партийному не подсказал, что негоже генералу промахи в работе подчинённых разъяснять матом? И проработку начальнику сегодня устроили, по моему мнению, только потому, что в данное время это стало модным для тех, “кто вполне не уразумел политику партии”.
А затем я задал вопрос, почему товарищи, выступая, забыли, что под руководством морально “разложившегося” начальника, “разложившийся” или “разлагающийся” коллектив заставил фельдмаршала Кейтеля[244] признать: “Мы ни разу из-под Петербурга не получили разведданных, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных событий”, а немецкий генерал-полковник Йодль на допросе признал: “В нашей
Не скажу, что слова были именно эти, но память сохранила смысл той моей речи.
Зал ответил одобрением. Коммунисты начали выступать с осуждением “партспектакля”, специально устроенного для компрометации руководства. Соответствующим этим настроениям оказалось и постановление»{319}.
