– Ламорак! – вскрикивает она. – О великий бог, это же Ламорак!
Она мигом спрыгивает с горы ящиков и, расплескивая ногами воду, радостно бросается к нему.
– Таланн, и ты тоже здесь, ты жива – глазам своим не верю!
А про меня она забыла, как будто меня здесь и нет.
Среди токали тоже начинается радостное возбуждение, многие снимаются с мест и тоже идут к лестнице приветствовать вернувшихся героев. Подвал наполняется громким плеском и веселыми голосами, а я стою и слушаю.
Я стою и смотрю на опустевшие ящики, чувствую, как вода плещется вокруг голенищ моих сапог, слушаю голоса, но подойти туда не могу. Не могу я видеть, как она бросается ему в объятия и покрывает его лицо поцелуями.
Я все жду и жду, и чем больше времени проходит, тем бо́льшим дураком я себя чувствую: надо же, дуюсь в углу, как подросток на школьной вечеринке. Еще через две минуты я понимаю, что хватит, надо выходить; все равно придется привыкнуть видеть ее в объятиях другого мужчины, рано или поздно.
Не без усилия я заставляю себе подойти к ним и вступаю из темноты в круг неяркого света от их фонарей.
Многие из токали плачут; многие норовят потрогать Ламорака или Таланн, будто хотят убедиться, что это живые люди из плоти и крови, а не призраки, которые растают, как только к ним повернешься спиной. Паллас стоит между ними; Таланн рядом с ней, но руки Паллас лежат на плечах Ламорака, который сидит на лестнице, протянув сломанную ногу вперед.
И тут мне против моей воли приходит в голову мысль о том, что ведь ни единого раза, ни в Театре Истины, где я нашел Ламорака, ни позже, когда мы прорывались через Донжон, ни потом, на воле, Ламорак даже не спросил о ней. Ни единого раза. То ли дело Таланн: когда я нашел ее, первыми ее словами были: «Тебя послала Паллас? Что с ней? Она спаслась?» А Ламорак даже не вспомнил о ней.
Вот бы придумать способ, как рассказать об этом Паллас и не показаться ей мелочным, ревнивым придурком, каковым я, несомненно, являюсь.
Но Паллас уже смотрит на меня сияющими глазами и хриплым от волнения голосом спрашивает:
– Это правда? Ты вытащил их обоих из Донжона? В одиночку? Ты?
Я пожимаю плечами:
– Просто не мог придумать, как по-другому тебя найти.
Доля правды в моих словах, конечно, есть, но вся правда в данном случае никому не нужна.
Ламорак шепчет:
– Он спас мне жизнь, причем не один, а несколько раз подряд. А ведь было столько моментов, когда он мог просто бросить меня и уйти, и никто, даже я сам, не упрекнул бы его за это.
Надо же, какая демонстрация благородства, причем совершенно безболезненная для него – все равно как для богатея бросать нищим объедки со своего барского стола.
Паллас с обожанием смотрит ему в глаза, но тут вдруг оборачивается, как будто только что вспомнила о моем присутствии. Ее лицо заливается краской, и она нежно высвобождается из объятий Ламорака. Я сразу понимаю, что ей пришла в голову мысль пощадить мои чувства, и мне становится еще тошнее, чем когда я увидел ее в объятиях Ламорака.
– Кейн, прости меня, я… Ну, ты понимаешь. Я думала…
– Да, я знаю, о чем ты думала. И в любом другом случае ты бы не ошиблась.
– Значит… мм… – Она неловко подается вперед. – Значит, новость из дому действительно есть?
– Да, – просто говорю я. – Ты офлайн.
Да, я поступил сейчас как пацан, но мне так надоело ходить вокруг да около. Пусть теперь она подумает, как объяснить местным, что это значит.
Она реагирует так, как будто я хватил ее по голове камнем: сначала бледнеет, потом краснеет, потом снова бледнеет.
Наконец она, заикаясь, спрашивает:
– Как… ка-ак давно?
– Дня четыре.
Смысл моих слов доходит до Паллас не сразу: я прямо вижу, как медленно проворачиваются в ее мозгу какие-то шестеренки, и догадываюсь, что если бы я мог прочесть ее мысли сейчас, то вряд ли они пришлись бы мне по вкусу. Ее взгляд устремлен сквозь меня и даже сквозь стены подвала к какому-то событию, которое произошло не здесь и не сейчас. Но вот она смотрит на Ламорака, потом на меня и говорит, обращаясь ко мне:
– Ты прав. Нам надо поговорить. Втроем.
Вместе мы с трудом втаскиваем Ламорака вверх по лестнице. Таланн тоскливо смотрит нам вслед. Величество снова наливается краской, как тогда, в квартире, его глаза превращаются в подозрительные щелки, но Паллас говорит ему ласковое слово, и он тут же успокаивается. Мы проходим мимо Подданных, которые беззлобно подтрунивают над Томми, и углубляемся в развалины склада.
Мое здоровое плечо зажато в подмышке Ламорака как в тисках; Паллас поддерживает его с другой стороны и несет фонарь; я всю дорогу борюсь с едким разочарованием, которое гложет меня изнутри.
Надо же, похоже, она решила не давать мне шанса поговорить с ней наедине…
