— По всей видимости. Ну, скрутили его и к нам привезли. Уж мы его и привязывали, и чем только не кололи, пока в себя не пришел. Но ничего, отошел понемногу, бред инкапсулировался, потерял актуальность. Он даже медсестрам что там помогал, санитарам. В общем, коллектив отделения его любил. А отделение это как раз то было, где твой киллер прохлаждался. А характер ты его знаешь.
— Знаю, покойник залубонистый страшно был.
— Так вот, этому борцу с инопланетянами он совсем проходу не давал, на нервы ему все время действовал. Там же еще пара братанов из разных наших бригад сейчас околачивается, так они из него всеобщего мальчика для битья сделать хотели. Пациент то этот странный какой-то, задумчивый, не от мира сего. Впрочем, параноидные больные часто такими и бывают. Ну, так вот, киллер твой в тот день обкуренный был и чувство меры окончательно потерял. Слово за слово, выхватил он нож и на пациента этого полез. А у того, оказывается, пистолет был. Пистолет-то, из которого тот по беременной жене стрелял, у него так и не отобрали, представляешь? Ну, он, как только нож увидел, сразу об инопланетянах то и вспомнил. Бред то актуальность утерял, но в голове остался. Достал он пушку, но, на этот раз не в ухо, а прямо в лоб пальнул. Практически вплотную. И киллер твой тут же дух и испустил, а что же ему еще оставалось делать?
— Рассказ о смерти покойного очень сильный. Вещь великая, вещь проникновенная, грустная и совсем не попсовая. Как писала моя рыжая в своем сочинении «Как я провела лето»: «Меня, наверное, кто-то нес на руках, пока я была пьяна. Проснулась я под деревом, разодраны одежды, все такое… Так романтично». Садо-мазо с элементами фетишизма, пороть бесполезно. Блевал сквозь слезы умиления, солнце русской поэзии отдыхает. И момент дефекации описан блистательно, только кем заменить убитого — ума не приложу. Ведь покойный был личностью незаурядной, ему так нравились пукающие дивчины, да и дело свое он хорошо знал.
— Не переживай. Я как-то в преферанс брови проиграл на сбритие. А другой мой знакомый ресницы профукал на мизере. Всё лето мы как имбецилы ходили, ничего, потом волосы отрасли. Время все лечит, Олигарх. Вот недавно Консуэла Веласкес умерла, автор бессмертного Бессамемучо. Тоже заменить ее некем, а что сделаешь? Покойный не употреблял наркотиков и табака. Но самогон да, выпивал. Впрочем, перед смертью он пристрастился к гашишу и считал нормальным при отсутствии логических аргументов переходить к мордобою, за что и поплатился жизнью. Скорбя об усопшем, мы тут даже его многочисленные достоинства считать еще не начали, а уже сбились. Но жизнь то продолжается, и мы не должны обременять себя никому не нужными душевными воспоминаниями. В конце концов, ты не можешь этого не признать, Олигарх, что безвременная кончина твоего киллера — это всего лишь небольшой момент между долькой лимона и рюмкой коньяка.
— Тебе бы не главным врачом сумасшедшего дома работать, а великим русским писателем фон Визеном. Заткнись, надоел.
— А кто такой фон Визен?
— Фонвизин, темнота. А еще интеллигенция, называется. Никаких моральных ценностей за душой.
— Этот пассаж ты от своей рыжей в постели под утро услышал? Перед тем, как загнуть ее загагулиной? Ну признайся, Олигарх. Сам бы ты такого никогда не придумал. Ведь все твои остроты — это плагиат со стены общественного туалета. И тут вдруг «фон Визен», «моральные ценности за душой». В нашем городе такое можно было только от продажных девушек услышать возле пристани, да и то в стародавние времена.
— Еще раз на моего рыжика наедешь — пристрелю как собаку. Это киллера мне тяжело заменить, а главного врача психиатрической больницы — только свистни.
— Ты чего Олигарх, ты чего? Я пошутил. Да я твоей Ане первый друг!
— Серьезно?
— Тьфу ты, черт. Да я совсем не в том смысле.
— Угу. Еще один вопль задавленного в общественном транспорте. Мнение автора может не совпадать с его точкой зрения. Ты хоть думай, когда говоришь, не в своей психушке, чай. Такие проктопсихиатры, как ты, главный врач, если вас свинцом не остановить, точно спасут мир от слезы ребенка.
— Пожилой следователь, что-то вы сегодня плохо выглядите.
— Тоскливо мне, Зиночка. И костюм износился. И галстуков уже совсем нет — все растерял по пьяни. А ведь скоро весна. Зато вы выглядите прекрасно — сдержанная эротика и чувственная красота видны, при взгляде на вас, издалека. Кстати, если уже об этом зашла речь, что у нас сегодня по проституткам?
— Работаю. У пристани уже примелькалась. Природа, звонко пробуждаясь. Шестинедельные курсы писькобрития закончены с отличием. Скорей бы зима ушла.
— Что вы говорите?
— Я говорю, что полностью разделяю ваше мнение, действительно скоро наступит весна. Обидно только, что при этом вы меня совершенно не слушаете.
— Я слушаю самым внимательнейшим образом. И что вам, Зиночка уже удалось выяснить?
