— Дайте нам человека, Моторин, и мы его испечем по всем правилам демократического правосудия. — Адвокат ещё и шутил. — Убийство, совершенное с превышением мер, необходимых для задержания лица, вот ваша первая вина. Понимаете? Вам бы, Моторин, крикнуть киллеру: «Гражданин, вы убили человека. Это не хорошо. Остановитесь, положите оружие и подойдите ко мне. Я отведу вас куда следует». Так было бы очень правильно. А что случилось? Моторин прицелился и человеку, который от него убегал, влупил полный заряд в спину, чуть ниже пояса. Если прокурор окажется последовательным, он плавно переведет разговор к статье сто пятой. Это чистое убийство. Срок от шести до пятнадцати лет…
Алексей вздохнул.
— Короче, дело мое труба?
Адвокат вытер платком вспотевший лоб. В камере царило спертодушие старого солдатского сапога, и человеку с воли дышалось здесь нелегко.
— Давайте так, Моторин. Вы за собой вину ощущаете?
Алексей горько засмеялся.
— Кто её за собой когда ощущает? Что бы ни сделал, всегда найдешь оправдание. Разве не так?
— Так вот условие, которое ставит мой клиент. Он пойдет на нарушение закона и… Пусть не пугает вас моя откровенность, выкупить вас у ментовки. Во сколько это обойдется, вас не должно интересовать…
— Ну, даете… — Алексей не мог скрыть изумления. Его поразила откровенность, с какой адвокат излагал существо предстоявшего дела. — Разве это можно?
— Слово «можно» в такой формулировке можно понять двояко. — Адвокат явно добивался четкости в постановке вопроса. — «Можно» — в смысле разрешено, и «можно» в смысле возможности.
— Что это запрещено, я знаю. Главнее второе.
— На этот счет не беспокойтесь. Все будет сделано лучшим образом. Главное, чтобы оказавшись на свободе, гражданин Алексей Моторин не начал искать правду. Он должен прямо сейчас внутренне признать себя преступником и понять, что любая апелляция к закону в поисках справедливости ему противопоказана. Она поставит в тяжелое положение не только самого Моторина, но и тех людей, которые благодарны ему и заинтересованы в его благополучии…
— Я понял…
— Понять мало. Надо, чтобы вы взяли на себя обязательства, которые выразят суть моего условия.
— Я их возьму…
— Тогда собирайтесь. — Адвокат встал и расправил могучие плечи, на которые могла уверенно опираться вся юриспруденция — справедливость, законность и правосудие.
Через десять минут Алексей сидел в черном блестящем «Джипе-черроки».
— Куда мы едем?
— В деревню. К человеку, который вытащил вас из ямы.
— Спасибо. Только, если можно, остановитесь у телефона-автомата. Я хочу позвонить жене…
Алексей имел в виду Жанну, но не считал нужным объяснять адвокату свое отношение к ней. Адвокат, сидевший рядом с шофером, не оборачиваясь, протянул Алексею трубку мобильного телефона.
— Звоните…
Грибов выглядел спокойным и задумчивым.
— Вы, Алексей, человек деревенский или городской?
— Теперь уж и не знаю. С детства — деревня, позже — город…
— Детские впечатления это фундамент чувств. Значит, вы легко поймете красоту этих мест. — Грибов широким движением обвел полукруг, захватив далекий синий лес, речку, поля, зеленевшие в заречье. — Здесь я вырос. Этот дом — так сказать, — мое отчее гнездо.
Алексей ещё утром заметил, что изба в которой он ночевал, выглядела по нынешним меркам совсем неказисто. Деревянный добротный сруб, широкие окна с резными наличниками, остроконечная железная крыша, окрашенная в веселый зеленый цвет, мощная кирпичная труба… Короче ничто здесь не походило на то новое, что внесла архитектура в подмосковные поселки, переполненные многоэтажными коттеджами, которые соревновались друг с другом числом окон на фасадах, количеством декоративных башенок и пристроек, которые служили одной цели — подчеркивать состоятельность и капризность вкусов новых богачей России.
— Будете строить коттедж? — спросил Алексей.
— Зачем?! — в ответе прозвучало столь искреннее недоумение, что Алексею стало неудобно за свой вопрос.
Грибов улыбнулся.
— Он у меня есть. А этот дом для души. Когда надоедает видеть тупые и алчные морды… Бывает у меня такое настроение… Ты пей чай, ешь, не стесняйся. У меня здесь все по-свойски.
Грибов сцепил пальцы рук на затылке, откинул голову и смотрел вверх, на небо.
